Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 18)

– Поступила жалоба от гражданского населения, старшина.

– На что жалуются?

– А то ты не знаешь, на что! Стрелял в комендатуре по гражданским?

– Я в стену стрелял. Случайно попал в окно.

– Сколько выпил?

– Ни грамма. А то, что они взятку давали, в жалобе написано?

– Да кто станет тебе ее давать, кто?! – вскочил со стула майор. – Мародерствуете, небось, а ты покрываешь. Пиши заявление о демобилизации, завтра же в приказ пойдешь. И скажи спасибо, что под трибунал не отдаю. Исключительно за боевые заслуги…

Старшина хотел было послать майора на три буквы, но сдержался:

– Спасибо.

Василий достал из нагрудного кармана загодя написанное заявление, аккуратно развернул лист бумаги и подал майору. Тот хмыкнул, прочитал, исправил карандашом две ошибки и положил в папку, набитую бумагами.

– Все, свободен, товарищ старшина. Да, зайди в наградной отдел. Что у тебя за делишки с американцами? – запоздало удивился он. – Награду тебе прислали, и говорят, не самую маленькую.

– Награду? – тоже удивился старшина. – Выпивали с ихним рыжим комендантом. И что, прямо так и написано: награждается старшина Кожедуб?

– Не только написано, но и медаль со спецкурьером прислали. За заслуги перед американским народом.

Он посмотрел на Василия – и захохотал, откинувшись в кресле.

– Вообще-то, не верю я этому доносу, – сказал он, отсмеявшись. – Но реагировать надо. Кончилась твоя война, старшина. Родные, небось, погибли, вот и сорвался. Ладно, закрой на ключ дверь, помянем твоих и моих – и за победу выпьем. Пошли они все…

– Я так и знал, что это донос, – ухмыльнулся Василий, закрывая дверь. – Немцы пока напишут, пока по почте отправят… А здесь стук – и готово. Спасибо, что по инстанции не пошло письмишко.

– Да ладно, здесь без меня решили, что не в те сани посадили тебя, – разлил спирт по стаканам майор. – Полковник тоже замолвил словечко. Ты к Славе первой степени представлен?

– Прадставили.

– Может, и ее получишь. Хотя – сомневаюсь.

Они чокнулись, молча выпили, захрустели сухарями.

– Кто-нибудь остался на родине? – спросил майор.

– Костя, младший брат. Батька с матерью погибли.

– Досталось белорусам. Да и нам… Свою семью надо подкормить – а как?

– У американцев всего навалом, – сказал Василий, глядя в окно. – У них и немцы по улицам ходят, подняв голову.

– Еще бы не ходили, – снова налил в стаканы майор, – ворон ворону глаз не выклюет. Для брата припас что-нибудь?

– Ничего, – неохотно ответил Василий. – Консервов и сахару возьму на складе.

– На родине нищета, – стал вместе с ним смотреть в окно майор. – Здесь уже настоящее лето.

– У нас Днепр, наверно, тоже в берега вошел.

– Ну, за возвращение.

Они выпили.

– Больше не будем, – спрятал в сейф бутылку майор. – Пьяному награду не выдадут.

Василий сходил к писарям в наградной отдел. Американская медаль произвела фурор, посмотреть на нее пришел даже генерал.

– Молодец, старшина, герой! – пожал он руку Василию. – Но с такой фамилией и деваться некуда, кроме как в герои. Где служишь?

– Демобилизуюсь, – отвел глаза в сторону Василий.

– А, да-да, слышал.

Генерал стремительно вышел из комнаты.

– Помиловали, товарищ комендант? – с тревогой спросил Патрикеев, когда он подошел к машине.

– С завтрашнего дня другой у тебя будет комендант, – плюхнулся на сиденье Василий. – Приедем домой, сходи к бургомистру и забери мои вещи. В комендатуре переночую.

– Лизхен говорит – непонятный мы народ, русские.

– Еще бы они нас поняли. Если б поняли – не мы бы у них гостили, а они у нас. Ты что, встречаешься с ней?

– Иногда.

– Смотри, загремишь, как я, а то и дальше.

Патрикеев хмыкнул, но ничего не сказал.

В своем кабинете Василий сунулся было к столу – и остановился. Какой, к черту, кабинет! Какая комендатура! И как его вообще сюда занесло?

Да, он стрелял из всех видов оружия, прыгал с парашютом, взрывал поезда, беззвучно снимал часовых, даже научился говорить по-немецки, – но все это было абсолютно не нужно на гражданке, в жизни, которой он совсем не знал.

Неприятно засосало под ложечкой, по коже прошел озноб.

Лишь теперь он осознал, что в двадцать три года ему придется начинать жизнь с чистого листа. Как в тридцать девятом, когда его призвали в армию…

Без стука вошел Патрикеев, положил на стол наполовину заполненный вещмешок и сверток.

– Что это? – покосился на сверток Василий.

– Подарок от Лизхен, – смутился сержант и отступил к двери.

Старшина подтянул к себе сверток, развернул. Это оказался отрез темно-синего материала, Василию показалось – дорогого.

Краем глаза он видел, что Патрикеев приоткрыл дверь, собираясь улизнуть.

– У меня пистолет разражен, – сказал он.

– А автомат? – не отпускал ручку двери сержант.

– Отобрали.

Патрикеев шумно выдохнул воздух и остался в кабинете.

– Лизхен, говоришь? – не отрывал глаз от материала Василий. – Хороший отрез. Брату костюм сошью, на восемнадцать лет. А, Патрикеев?

– Так точно, товарищ…

– Да ладно тебе, – оборвал его Василий. – Не наше это, брат, дело, немцев щипать. Пускай другие занимаются. Мы свою войну закончили. Спирт есть? Тащи.

Патрикеев молча повернулся и вышел.

«Ну что, хер комендант? – посмотрел на себя в зеркало старшина. – Американскую медаль сейчас прикрутишь или потом? А на хрена она херу, собственно говоря!»

Он усмехнулся. Патрикеев два дня назад перестал называть его «хер комендант». Плохой знак. Так и получилось. Да, кому на роду написано быть убитым пулей – тот не потонет. Так и с ним: на первой же гражданской мине подорвался.

Ну, чему быть, того не миновать. Не боялся он войны – не возьмут его голыми руками и в мирное время.

А отрез Лизхен будет ему памятью. Все будет памятью: трофейный парабеллум, американская медаль, часы, подаренные Ивану с Верой.

Василий не знал, кем он станет в мирной жизни, но в том, что там над ним не будет начальников, он был уверен.