Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 16)

– Привычка, – поморщился старшина. – Никак не поверю, что война закончилась.

– А для меня она продолжается, – вздохнул майор. – Каждый день несколько человек умирают. Хорошо бы у американцев медикаментами разжиться.

– Попросим.

Американские войска размещались в соседнем городке, всего лишь двадцать минут езды на автомобиле. Возле шлагбаума, перегораживающего шоссе, ни души. Патрикеев несколько раз нажал на клаксон – никакого результата.

– Из автомата шмальнуть? – сказал он, разглядывая придорожные кусты.

– Идут, – остановил его старшина.

Из ближайшего домика вышли двое улыбающихся янки и без особой спешки направились к ним.

– А вы, хер комендант, гоняете нас как сидоровых коз, – кивнул в их сторону Патрикеев. – Жалко, что я не американец.

– Намажь морду ваксой и дуй к ним, – посоветовал старшина.

Лизхен потараторила с американцами, один из них побежал в домик к телефонному аппарату, второй вскочил на подножку машины и махнул рукой – поехали.

Техники в американской зоне было не меньше, чем в советской, но в глаза бросалась не она, а обилие гражданских на улицах. И немцы здесь не выглядели побежденными. Из распахнутых окон доносилась патефонная музыка, смеялись женщины, сопровождаемые бравыми вояками, старухи меняли на площади вещи на тушенку.

– Все дома целы, – сказал Патрикеев.

– Да, чуток не дошли мы до них, – кивнул старшина. – Сколько твой взвод поджогов домов предотвратил, а, Патрикеев?

– Около десятка. Но это так, по пьяни.

– Кто по пьяни, а кто и… Они же у нас все пожгли, гады.

Патрикеев взглянул на съежившуюся в углу машины Лизхен и промолчал.

Комендант американцев – рослый, рыжий, улыбчивый – встретил союзников с распростертыми объятиями. Выпили за победу, за встречу, отдельно за Сталина и Рузвельта.

– Хорошая у них самогонка, – сказал Василий майору, – не хуже нашей.

– Это виски.

– Я и говорю – самогон. Если гнать из хлеба да на хорошем аппарате – градусов шестьдесят получается. Ты ему сказал про транспорт?

– Она переводила, – взглянул Воронков на разрумянившуюся Лизхен.

Окосевший американец что-то лопотал ей на ухо, Лизхен смеялась, оглядываясь на мрачного Патрикеева.

– Никуда она не денется, – толкнул его в бок старшина. – А ты учи английский.

– Я ему счас в морду…

– Отставить. А он здоровый мужик, такие бабам нравятся.

– Вы меня, товарищ старшина, знаете – заколю, как борова.

– Но-но! – погрозил ему пальцем Василий. – Вояка… Нам машины нужны, правильно, товарищ майор?

Перед тем как распрощаться, Лизхен записала по-английски на листке бумаги фамилии, должности и звания Воронкова и Василия.

– Оу, Ко-ше-даб! – прочитал по слогам американец и выдал длинную тираду.

– Да, дважды Герой Советского Союза, родственник, – не слушая перевода Лизхен, сказал Василий. – Скажи, что при случае рассчитаемся. Ауфидерзейн!

Они вышли из штаба, с трудом погрузились в машину и покатили назад.

– Ты что, пил? – вдруг сообразил старшина, видя, что машина петляет по шоссе от обочины к обочине.

– Я пьяный вожу лучше, чем трезвый, – пробурчал Патрикеев.

Воронков спал на заднем сиденье, уронив голову на плечо Лизхен. Та отрешенно смотрела в окно, и румянец на ее щеках угас.

«Еще и слезу пустит от расстройства, – подумал Василий. – Интересно, придут завтра “студебеккеры”, как обещал американец? Надо на посту письменный приказ оставить, чтоб пропустили машины…»

Они проехали мимо озерца со склоненными над зеркальной водой ивами. Точно такие были на открытках, которые отправляли домой из Германии солдаты. Некоторые из них были даже раскрашены. Василий вспомнил свою деревню. Под кручей, которой обрывался их огород, лежала заросшая кувшинками и лилиями старица, а дальше морщился под ветром и солнцем широкий Днепр. Ребятишками они переплывали его после паводка именно в мае…

5

На следующий день в Белов вошла колонна «студебеккеров» – одиннадцать машин. Комендант направил ее под погрузку в госпиталь.

– Молодцы, американцы! – прокричал на том конце провода Воронков. – Старшина, с меня причитается! К тебе тут родственница попрощаться зайдет, передам с ней гостинец.

Под вечер к комендатуре подкатил мотоцикл. За рулем его был капитан, в коляске сидела девушка. Василий выглянул в окно – и сразу признал Веру, хоть не видел ее больше семи лет. Вера была в нарядном трофейном платье, на ногах – лакированные туфельки, волосы заколоты, как у немок. «Не хуже Лизхен», – удовлетворенно крякнул Василий.

Подтянутый сухопарый капитан тоже ему понравился.

Он обнял Веру, трижды поцеловал, ощутив сильный запах духов.

Капитан, прежде чем пожать руку, осторожно поставил на стол бутыль.

– Привет от начальника госпиталя, – сказал он.

«Спирт», – оглядел бутыль комендант.

– Ну, рассказывай, давно была в Велине? – повернулся он к Вере. – Как мои?

– А вы разве ничего не знаете? – растерялась она.

– Откуда мне знать? То в тыл к немцам, то из тыла, потом в госпиталь. Вон свищ на ноге никак не зарубцуется… Так что с моими?

– Тетка Мария умерла от тифа в сорок втором, а батька ваш в сорок четвертом, уже когда наши пришли…

– А от чего батька? Он же здоровее меня был.

– Говорили, колхозный бугай сорвался, а он корову вел… Сбил с ног, вся спина была черная.

– Не смог бугаю шею свернуть? Ослабел, видно, с голодухи. Хоть рядом их похоронили, мать с батькой?

– Под одним крестом.

– Пухом им земля… А что братья, Дима с Костей?

– Диму в армию забрали, Костя в деревне остался. У тетки Хадоски живет. В школу ходит.

– Ну и ладно, – отвернулся к окну Василий.

То ли в глаз что-то попало, то ли солнце ослепило.

– Сама-то как? – посмотрел он на хорошенькое личико сестры.

– Завтра эвакуируемся, – улыбнулась она. – Иван решил демобилизоваться, и я с ним. В Речицу уедем.

– Да, купим дом, хозяйство наладим, – прошелся по кабинету, скрипя сапогами, Иван.

Походка у него была легкая, форма сидела ладно. Бывалый вояка, наметанным глазом определил Василий.

– Мы с Верой решили пожениться, – остановился перед ним Иван, – так что давай по-родственному на «ты»?

– Давай.

– Говорят, это ты госпиталю с транспортом помог?

– Я, – сел за стол Василий, пытаясь понять, куда клонит новоявленный родственник.