Анатолий Матвеев – Тула – проклятие Гудериана (страница 5)

Митька послушно лёг и даже закрыл глаза, но не спалось. Осторожно, чтобы не наткнуться на табуретки, Людка тоже вошла в комнату и, разглядев мать в проёме окна, спросила:

– Что так грохочет?

– Не знаю. На Косой горе бабахает. – Помолчала и добавила: – На Рогожке тихо.

И сказанное дочери порадовало её. Значит, муж отдыхает или бодрствует, но живой.

Это понимание, что всего того, чего боялась все эти дни, ещё не случилось, успокоило её. С Косой горы грохотало долго, в обед всё затихло.

Спокойствие длилось недолго: ведь от Косой горы до Рогожки совсем близко.

Но пока сердце, успокоенное тишиной, не заболело от ожидания плохих вестей, поставила на примус кастрюлю, села рядом и стала ждать, когда щи согреются. Долго ждать не пришлось, подумала и потихоньку разбудила Митьку. Ему не хотелось вставать, тем более в школу не надо. Но она тихо, чтоб не растормошить Людку, шепнула ему:

– Я щец согрела. Иди отнеси отцу.

Уговаривать Митьку не надо. Он уже представил, что пока отец будет есть, даст ему подержать винтовку, а может, и пострелять из неё в немцев. Поэтому подскочил и быстро оделся и, нетерпеливо переступая с ноги на ногу у двери, весь истомился, ожидая, пока мать наполнит бидон и отдаст ему.

Но она, словно нарочно, не торопилась. Пока наливала, пока резала хлеб, пока заворачивала в газету, кажется, что прошёл час. Митька уже думал, что эти сборы никогда не кончатся.

Взяв бидон и свёрток, уже собрался уходить, но мать, удержав его за рукав, сказала:

– Под ноги смотри. Не разлей.

И правда, на улице нога соскользнула с мокрого после дождя булыжника и он чуть не растянулся. Поэтому всю оставшуюся дорогу шёл медленно, надеясь, что отец его похвалит за принесённый обед.

Поднявшийся ветер хлопал ставнями покинутых после эвакуации осиротевших домов. Уже стало светать, и вороны Всесвятского кладбища раскаркались на всю округу. Напрямки путь короче. Но идти между могильных крестов под карканье ворон хоть и при тусклом свете, а страшновато, поэтому вдоль кирпичной кладбищенской ограды стал обходить. Над кладбищем возвышалась колокольня. Вспомнились слова отца:

– Всесвятская колокольня на метр выше, чем колокольня Ивана Великого в Кремле.

Тогда этой новостью Митька с гордостью поспешил поделиться с Мишкой. Но тот это знал и не удивился.

Только сейчас Митька заметил, что идёт дождь и всё, в чём он был, пропиталось влагой. Встал и стал ладонью стряхивать с пальто не успевшие впитаться капли дождя.

Вдруг рядом с ним остановилась старушка с холщовой сумкой и сказала, заглядывая ему в лицо:

– Стоишь, касатик?

Митька дёрнул плечом, удивлённо посмотрел на старушку. Она, показывая пальцем на Митькин бидон и свёрток, вымолвила:

– Отцу небось обед несёшь?

Митька кивнул, не отвечая, а она, подняв вверх сумку, сказала с улыбкой:

– А я внучку блинчиков напекла. Пусть домашнему порадуется.

Голос у неё был такой, словно внук где-нибудь отдыхает и прохлаждается, а не сидит в окопе в ожидании немцев.

Дождь не кончился, а грохот с Косой горы прекратился.

И она сказала ему, кивая на посёлок:

– Пошли, чего зря мокнуть.

Вздохнула и пошла. Митька поспешил за ней. Обогнал, и она крикнула ему вслед:

– Прибежишь, спроси Петра Венёва, пусть выйдет, скажи, что бабушка пришла.

Отца нашёл быстро, но не сразу узнал. Перед ним стоял старик в полупальто, весь перепачканный глиной и грязью. Только голос вернул Митьку в привычное состояние:

– Что, отца родного не признал?

И Митька, совсем не думая, что может испачкаться, бросился и прижался к нему. Отольнул и, поднимая бидон вверх к лицу отца, сказал радостно:

– Вот, поесть принёс.

Лицо отца растянулось в улыбке, и, взяв бидон, сказал с гордостью, так чтобы другие услышали и порадовались вместе с ним, что сын не побоялся и принёс ему поесть:

– Молодец!

Митька зарделся, радуясь заслуженной похвале. Потом вспомнил, спохватился и сказал:

– Старушка Петру Венёву, внуку, поесть принесла.

Отец оглянулся и крикнул:

– Венёв, встречай, бабуля пришла.

К ним подбежал молодой парень, тоже весь перепачканный, и спросил:

– Где?

– Вон идёт, – Митька махнул в сторону, откуда пришёл сам.

Парень помчался к бабушке, а Митька долго смотрел ему вслед.

– Что, знакомый? – поинтересовался отец.

Митька не хотел, но с языка сорвалось:

– Людкин…

Прикусил язык, но отец сказал, глядя в глаза сыну:

– Хороший парень, боевой. Не зря Людка такого выбрала.

Парень, постояв с бабушкой, быстро вернулся и, пробегая мимо Митьки и отца, на секунду остановился и спросил:

– Блинчиков не желаете?

Отец на секунду задумался и, махнув рукой, радостно воскликнул:

– Давай!

Руки и отца, и у парня были грязные, в луже ополоснули, о траву вытерли – и хватит, ругать за такое не будут, не за столом. Поели блинов, потом супа.

Митька сразу узнал парня. Это он был с Людкой.

Начатый бидон пошёл по рукам и мгновенно опустел и вернулся. Отец доел, облизал ложку и, махнув ею в направлении города, произнёс, улыбаясь:

– Матери спасибо скажи. И скажи, всё у нас нормально. Нормально.

Митька хотел ещё побыть, походить по окопам, посмотреть в сторону немцев. Но отец строго произнёс:

– Всё, домой.

Митька встал, и парень, взяв винтовку, поднимаясь следом за ним, сказал:

– Сестре привет передай.

Отец поддержал:

– Передай, передай.

С этим Митька, уходя, несколько раз оглянувшись, поспешил домой.

Мать, сидя за столом, увидев входящего Митьку, подскочила и засыпала вопросами.

Он повторил слова отца. Она успокоилась, села, но ладонь скользила по столешнице влево и вправо, словно разглаживала что-то.