Анатолий Матвеев – Тула – проклятие Гудериана (страница 7)

Открыл глаза, когда стемнело, и, испугавшись, что в цехах что-нибудь не доделают, а спросят с него, вскочил и, забыв про пальто и шапку, побежал в цех. Начальник цеха поспешил навстречу и по-военному доложил:

– Всё идёт по графику. Даже опережаем.

Слова успокоили, и, махнув рукой, пошёл к себе, понимая, что люди всё сделают без него. И от какого-нибудь бригадира, который, подумав, скажет, как лучше сделать, зависит больше, чем от их бестолковой суеты, которая не помогала работе, а только раздражала и без того раздражённых людей.

Утром к Митьке прибежал Мишка и с порога, едва отдышавшись, выпалил:

– Нас эвакуируют!

– Куда?

– Не знаю.

– Во дела, – удивился и расстроился Митька.

Эвакуация его не страшила, а пугало то, что он останется без Мишки, а что делать одному, не знал, поэтому сильно огорчился.

А Мишка, постояв на пороге, невесело произнёс:

– Завтра утром подводу дадут, заходи.

Повернулся и ушёл.

Митька готов был расплакаться, но, прижавшись к матери, шмыгая носом, поднял голову и спросил с надеждой, что они с Мишкой окажутся в одном эшелоне:

– А мы тоже уедем?

Мать, погладив его по голове, посмотрела в окно и вымолвила, как выдавила из себя:

– Откуда ж я знаю. Отец придёт, скажет.

После всех треволнений Митька пошёл, лёг на диван и заснул.

Разбудил громкий голос отца:

– И не думай. Я в рабочий полк записался. Здесь останусь. А ты, если хочешь, бери детей и уезжай. Уезжай.

Матери хоть и было страшно, но не хотелось срываться с места, покидать родной дом, в котором каждая досочка, каждый гвоздик согревали больше, чем сказочные богатства.

Уедешь и к чему вернёшься – всё поломают, всё покорёжат. И она стала отгонять напугавшую её мысль. Но не меньше пугало, что, если немцы войдут в Тулу, как жить.

Митька, протирая кулаками ещё сонные глаза, вошёл на кухню и выпалил:

– Мишка уезжает!

Отец, стукнув ложкой по столу, гаркнул:

– Знаю.

Положил ложку рядом с тарелкой и, опустив глаза, раздражённо произнёс:

– Скатертью дорога.

Тяжело поднявшись, пошёл в комнату. Кровать скрипнула и затихла.

Митька стоял как побитый, мать прижала его к себе и тихо шепнула на ухо:

– Ничего, ничего. Из-за эвакуации отец нервничает. Не приставай к нему. А то он сам не свой.

Утром Митька подскочил, глотнув чая, собрался уходить. Мать, возившаяся у плиты, спросила не оборачиваясь:

– Куда ты в такую рань?

– Мишку провожать.

– Ну, ступай.

Митька выскочил за дверь. А мать села на стул и стала думать, что, может, и им придётся ехать вместе со всеми. Эти мысли вызвали слёзы. Она долго не могла успокоиться и про себя ругала мужа: «Пришёл бы, успокоил. Всё завод, всё завод. Как будто семьи у него нет».

Лошадь, понурив голову, безучастно смотрела на происходящее. Подвода стояла посреди Мишкиного двора. На ней лежали узлы с постельным бельём, матрасами и подушками; мешки, швейная машина и Мишкин велосипед громоздились сверху обитого железными полосами синего бабушкиного сундука. Остальное, что не получалось взять с собой, Мишкина мать, повздыхав, раздала соседям на хранение. Поплакала и пошла рядом с телегой. Мишка, шагая рядом с ней, оглянувшись, быстро сказал:

– Я напишу.

Митька, как в воду опущенный, остался стоять. Домой вернулся в слезах. Мать, желая посочувствовать ему, спросила:

– Что случилось?

– Мишка уехал!

– Ну не навсегда же.

– А как же школа?

– И там тоже должна быть школа.

И всё равно Митька, расстроенный, лёг на диван и стал смотреть в потолок. Что делать и с кем дружить из класса, он не знал.

Отец встал, умылся, сел, ударил кулаком по столу и сказал:

– Всё до последней гайки грузят. Пораженцы.

Мать молчала, думая, что, если скажет хоть полслова, отец взорвётся.

Но ему надо было выговориться, вылить накипевшее в нём. И он, сидя за столом, размахивая пальцем над головой, выплеснул стоявшей жене:

– Всё увозят, всё увозят, хоть не живи…

Хотел ещё что-то сказать, но только махнул рукой. Понимая, что, сколько бы он ни говорил, не выскажет и половины той боли, что у него на сердце. Нельзя объяснить, пусть даже и близкому человеку, что ломать и корёжить всё, что с такой любовью и гордостью создавал, не хватит никаких душевных сил. А приходить домой с опустошённым сердцем и слышать слова утешения жены, которые не утешали, а только доставляли боль, не хотелось. Поэтому быстро встал, на ходу надел пиджак и, махнув ладонью в сторону выхода, сказал:

– Я на завод.

– А поесть? – заикнулась мать.

– Там покормят.

– Вернёшься когда?

– Не знаю.

Отец ушёл, жена стояла и беззвучно плакала. Ей было жаль его. До войны после работы он приходил домой радостный и с гордостью рассказывал ей, какой новый станок установили и как тот здорово работает.

Она ничего не понимала, что станок делает и зачем нужен, но радовалась вместе с ним.

Теперь этого нет, война переломала всё. С каждым днём на сердце было всё тревожней. И она поймала себя на мысли, что боится не за себя, а за Митьку, Людку и мужа. И этот страх терзал с каждым днём всё сильней.

Оставшись одна, потихоньку плакала, но легче не становилось. Всё валилось из рук, и каждое движение доставляло боль. Она не понимала, что болит: сердце, на которое она постоянно жаловалась, или душа. За Людку, уехавшую с классом убирать овощи и жившую где-то там, почему-то не волновалась, словно та была хорошо устроена и живёт беззаботно. Одно чуть-чуть волновало, что от дочери не было вестей.

Неожиданно утром Людка вернулась злая, села за стол и раздражённо выпалила:

– С поля возвращаемся, а в столовой в общежитии пусто. Есть нечего. Хоть шаром покати. Хорошо, военные подвезли до Тулы, а то бы пришлось топать и топать. Одно слово – сволочи, бросили нас, как глупых котят.

Дочь ещё долго возмущалась бы, но мать подошла сзади, погладила сначала по спине, потом по голове. Это успокоило дочь. Ничего не сказав, ушла за занавеску. Мать заглянула туда. Людка, свернувшись калачиком, спала.

Осторожно, чтобы не разбудить детей, села на стул и стала смотреть в окно. Подумала, что надо готовить обед, тихо поднялась, почистила картошку, затопила печь, поставила кастрюлю на загнетку и стала ждать, когда печь разгорится и дрова, потрескивая, подскажут, что огонь занялся. И ещё надо сбегать в погреб и принести квашеной капусты, сдобрить её свеженарезанным лучком и полить подсолнечным маслом.

А когда вернётся сам, сесть за стол и только тогда порадоваться, что все собрались вместе.

А война рано или поздно кончится. Может, после войны они заживут. Надежда о будущей хорошей жизни согревала душу.