Анатолий Матвеев – Тула – проклятие Гудериана (страница 10)

Хотя в этот же день, в обед, две сброшенные бомбы одна за другой рванули у кремля, изранили трёх человек, сорвали и разметали, словно конфетную фольгу, кровельное железо стоявшего рядом дома.

Вроде бы теперь все козыри были на стороне начальника ПВО, но он нигде не стал поднимать этот вопрос.

27 октября по приказу председателя Тульского городского комитета обороны и начальника Тульского гарнизона 732-й полк ПВО вышел на оборонительные рубежи. В приказе по полку говорилось: «В связи с приближением реальной угрозы городу Тула со стороны наземного противника, и в особенности угрозы внезапного нападения танками, особое значение приобретает противотанковая оборона, организуемая силами и средствами полка».

Гремело и грохотало с Рогожки уже полдня, Жаворонков сидел как на иголках. Поехать бы посмотреть, но без телефона как без рук. Постоянно кто-то звонил, что-то сообщал, что-то докладывал, пытался решить какие-то вопросы, словно постановление «Об улучшении торговли продовольственными товарами» важнее, чем то, что происходило на южной окраине Тулы.

И вдруг кто-то позвонил и испуганным голосом сказал:

– Магазины грабят. Крик стоит на всю ивановскую, что немцы в городе…

Хотел спросить, но говоривший бросил трубку. Пальто надеть не успел. Водитель, стоя у крыльца, курил, поглядывая на сочившееся дождём небо.

Жаворонков запрыгнул в машину и, не посмотрев, что водителя нет, крикнул:

– Вперёд, на Коммунарку!

Водитель наконец сообразил, что его ждут и надо ехать. С сожалением бросив недокуренную папиросу и пригнувшись, словно спасаясь от надоевшего дождя, сел на своё место. Завёл машину и стал ждать команды.

Жаворонков посмотрел на него, махнув рукой, произнёс:

– На Коммунарку.

Машина, разбрызгивая лужи, могла бы ехать и быстрее, но водителю было жаль подвеску, поэтому он и не торопился.

Увидев впереди толпу, осаждавшую двери магазина, Жаворонков кивнул на них и сказал:

– Туда. Быстрей.

Машина, разбивая переполненные лужи, прибавила ход.

Жаворонков на ходу – машина ещё не остановилась – выпрыгнул и подбежал к копошащимся людям. Все замерли, держа в руках кто туфли, кто отрезы, кто платья. Встал перед ними и громко спросил:

– Вы что творите?

Толпа подалась вперёд, и чей-то раздражённый, срывающийся на крик голос сказал:

– Немец же в городе. Что ли ему всё оставить?!

– В городе советская власть, а немцев, – Жаворонков посмотрел налево и направо, – я не вижу.

Люди тоже посмотрели налево и направо, хотели бросить всё и побыстрее уйти. Но он, махнув на распахнутые двери, произнёс:

– Занесите всё в магазин. А если что-нибудь кому-нибудь нужно, платите и забирайте.

Люди послушно входили в магазин, складывали всё на прилавок, выходили и, угнувшись, спешили по домам с неясным чувством тревоги. Одно успокаивало их, что первый секретарь обкома не сбежал, а стоит перед ними и не было ни в его фигуре, ни в его глазах ни капли страха.

Из магазина вышла испуганная, вся в слезах, женщина в халате и, обращаясь к нему, сказала тихо, почти ласково:

– Спасибо.

– Вы кто?

– Продавщица.

– Как же так случилось?

– Ворвались, орут: «Немец в городе, немец!» А потом давай всё подряд хватать. Хотела остановить, а меня чуть не пришибли…

– Много пропало?

– Нет, всё вернули.

– Работайте.

Сел и уехал, продавщица долго смотрела ему вслед, вернулась в магазин, села на стул и, уронив голову на прилавок, заплакала.

Машина, впритирку пролезая в проезды в баррикадах, разгонялась по пустой улице. Всё время торопил водителя:

– Быстрей, быстрей.

Нужно посмотреть, как дела на окраинах. Но остановил патруль и не пропустил дальше.

На южной окраине грохотало. Грохот порадовал: значит, ещё стоят. И эта маленькая радость согрела его.

Примчались к обкому. Бегом поднялся к себе. В кабинете собрались все или почти все, и чей-то голос сообщил:

– Немцы прорвались на стадион «Пищевик». Один танк застрял на выезде.

– Как застрял?

– Проезд узкий, танк широкий…

– И что?

– Стоит, теперь наш трофей.

– А немцы, немцы?

– Отбили, в Рогожке окопались.

– Кравченко звонил?

– Ещё нет.

– Точно нет?

– Нет.

– Свяжите с ним.

Долго говорил с Кравченко, пытаясь по голосу понять его настроение. Ведь слова могут быть бодрыми, а правда окажется совсем другой. К этому привык и часто больше не слушал, а прислушивался.

– Танки отбили. – Майор помолчал и продолжил, ожидая, что сейчас будет крик стоять, как говорится, на всю ивановскую: – Один прорвался к стадиону. Что с ним, не знаю…

Майор ждал крика и брызганья слюной. Но Жаворонков вздохнул, как после окончания тяжёлой работы, минуту молчал, словно о чём-то раздумывая, и сказал:

– Танк людей взбудоражил, насилу угомонили. Уже народ решил: немцы прорвались и давай магазины крушить. Думал, я сам с ума сойду. Задал он нам перцу. Ладно, всё улеглось. А танк-то этот во входных воротах стадиона застрял и торчит, как говно в сортире…

Жаворонков ещё что-то говорил, словно хотел вылить накипевшее на сердце за этот день хоть какому-нибудь, хоть постороннему человеку. Но майор не слушал, у него с души отлегло.

Помощник, приоткрыв дверь и просунув голову, сказал:

– Там из рабочего полка партбилеты погибших коммунистов принесли. Что делать?

Не отрываясь от бумаг, произнёс:

– В горком, в райком… Сдать.

– Так там нет никого.

– Как нет?

– Когда паника началась, всё погрузили и отправили в Венёв.

Жаворонков, упёршись локтём в стол и приложив ладонь ко лбу, посмотрел на секретаря, тихо ругнулся, а громко сказал:

– Положи в свой сейф. Я потом со всем этим разберусь.