Анатолий Леонов – Отец Феона. Тень Голема (страница 2)
– Бра́тья, Свет Христо́в вразумля́ет да́же враго́в! Не след нам боя́ться! Убива́ющий те́ло, бессме́ртную ду́шу погуби́ть не в си́лах!
Со́тник Черемисинов, мо́рщась сло́вно кисли́цу надкуси́л, ти́хим го́лосом распоряди́лся, гля́дя палачу́ в глаза́:
– Чего́ ждёшь? Начина́й!
– Так, э́то… – развёл рука́ми пала́ч, – после́днее сло́во, вро́де?
– Отсту́пникам не полага́ется. Жги!
Два́жды со́тнику повторя́ть не пришло́сь. Шу́стрые подру́чные ка́та-живоре́за без милосе́рдия обли́ли приговорённых не́фтью, заче́рпнутой из бо́чек, стоя́щих неподалёку от ме́ста ка́зни. Стари́к замолча́л, захлебну́вшись на полусло́ве. Пото́к масляни́стой чёрной жи́дкости накры́л его́ с голово́й. Сле́дом, на ка́ждого из приговорённых, для ве́рности, вы́лили ещё по па́ре вёдер «горю́чей воды́». Тепе́рь всё бы́ло гото́во.
– Жги! – повтори́л Черемисинов, махну́в тро́стью.
– Сла́ва Бо́гу за всё! – успе́л ещё вы́крикнуть стари́к, как горя́щий фа́кел, пу́щенный уме́лой руко́й в са́мую середи́ну обли́той не́фтью поле́нницы, заста́вил его́ замолча́ть навсегда́. С гро́мким хлопко́м нефть вспы́хнула, обда́в пе́рвые ряды́ зри́телей обжига́ющим ве́тром. С ужаса́ющим во́ем и гро́хотом пла́мя живы́х костро́в взметну́лось под са́мые небеса́. В э́том шу́ме потону́ли во́пли казнённых и кри́ки оробе́вших зева́к. Впро́чем, и то и друго́е ско́ро зако́нчилось. Лю́ди, устрашённые дья́вольским зре́лищем, мо́лча наблюда́ли как горя́т, потре́скивая три костри́ща источа́я вокру́г себя́ чёрную ко́поть и тошнотво́рный за́пах горе́лого челове́ческого мя́са.
На Цари́цыном лугу́, немно́го в стороне́ от Боло́та, окружённая че́лядью, из числа́ све́тских и духо́вных захребе́тников и прижива́л, наблюда́ла за ка́знью мать царя́ Михаи́ла Рома́нова, Вели́кая госуда́рыня и́нокиня Ма́рфа Ива́новна. Её гру́бое, сло́вно из сухо́го пня вы́рубленное лицо́ не выража́ло ро́вным счётом никаки́х си́льных чувств и́ли осо́бых пережива́ний при ви́де догора́ющих костро́в на ме́сте ка́зни. Очеви́дно, что распра́ва над безоби́дными перепи́счиками оста́вила её равноду́шной. Дожда́вшись, когда́ прогоре́вшие столбы́ ру́хнули в пыла́ющие угли́ дровяны́х поле́нниц она́, бро́сила стро́гий взгляд че́рез плечо́, внима́тельно осмотре́в толпу́ приспе́шников. Уви́дев в пе́рвых ряда́х главу́ Прика́за Большо́го дворца́ Бори́са Миха́йловича Салтыко́ва, она́ ре́зко спроси́ла его́:
– Бори́с, где твой брат?
– Не зна́ю, тётушка, я ему́ не ня́нька! – спеси́во наду́в гу́бы, отве́тил надме́нный царедво́рец, слегка́ оби́женный вопро́сом, не относя́щимся ли́чно к нему́.
– Найти́! Он мне ну́жен! – не обраща́я внима́ния на оби́ду племя́нника, су́хо бро́сила и́нокиня Ма́рфа и отверну́лась, бо́льше не произнося́ ни сло́ва.
Суета́ за её спино́й говори́ла, что челяди́нцы воспри́няли её распоряже́ние со всей расторо́пностью и прово́рством. Иска́ли нача́льника Апте́карского прика́за не до́лго, хорошо́ зна́я пристра́стия и сла́бости мла́дшего из Салтыко́вых. Вре́мя ка́зни Михаи́л провёл в тракти́ре и тепе́рь лёгкой рысцо́й семени́л обра́тно, на ходу́ дожёвывая знамени́тую моско́вскую кулебя́ку, кото́рую в харчевы́х ряда́х на Ба́лчуге пекли́ лу́чше всех в го́роде.
– Звала́, ма́тушка-госуда́рыня? Вот он, я, тут! – усе́рдно поклони́лся Салтыко́в широ́кой спине́ ца́рской ма́тери.
И́нокиня Ма́рфа бро́сила на Михаи́ла косо́й взгляд и помани́ла к себе́ указа́тельным па́льцем.
– Ви́дел? – кивну́ла она́ на костёр.
– А́га! – оскла́бился ца́рский кра́вчий, – наде́юсь, тепе́рь тётушка, ты дово́льна ста́ла?
Ма́рфа нахму́рилась.
– Смеёшься? Мальки́ попа́лись, а больша́я ры́ба сквозь сеть проскользну́ла. Мне ну́жен гла́вный смутья́н. Хочу́ уви́деть там архимандри́та Диони́сия Тро́ицкого.
Она́ ещё раз кивну́ла на ло́бное ме́сто, о́коло кото́рого уже́ почти́ не оста́лось зри́телей, кро́ме служи́лых люде́й, следи́вших за тем, что́бы ого́нь вдруг не переки́нулся на скла́ды и ла́вки дровяно́го то́рга. Михаи́л понима́юще ухмыльну́лся и развёл рука́ми.
– Диони́сий сейча́с люби́мец наро́да! Лю́ди счита́ют, что без его́ ли́чного му́жества и па́стырского сло́ва не сдержа́л бы Тро́ицкий монасты́рь 16-ти ме́сячную по́льскую оса́ду!
– Хра́брость и людска́я ми́лость не опра́вдывает е́ресь, а усугубля́ют её! Игна́тий Богоно́сец говори́л, что е́сли челове́к злым уче́нием растлева́ет ве́ру Божию, то пойдёт тот челове́к в ого́нь неугаси́мый, равно́ как и тот, кто слу́шал его́!
И́нокиня Ма́рфа це́пкими па́льцами схвати́ла Салтыко́ва за подборо́док и с си́лой притяну́ла к себе́.
– Ты Ми́шка не крути́! Вся е́ресь пра́вщиков начала́сь с твоего́ попусти́тельства, вот тепе́рь сам и распу́тывай! Мне нужна́ голова́ Диони́сия!
Ма́рфа разжа́ла па́льцы, отпуска́я Салтыко́ва и нарочи́то ме́дленным ша́гом напра́вилась к возка́м местоблюсти́теля Патриа́ршего престо́ла митрополи́та Крути́цкого Ио́ны, кото́рый хоть и не до́лжен был э́того де́лать, вы́шел из сане́й навстре́чу ца́рственной и́нокине. Ма́рфа, подойдя́ к митрополи́ту и получи́в его́ благословле́ние, ти́хим го́лосом пророни́ла, гля́дя на морщи́нистую ру́ку архипа́стыря сжима́вшую напе́рсный крест:
– Влады́ко, созыва́й церко́вный Собо́р!
– Сие́ мо́жно! – отве́тил митрополи́т, едва́ заме́тно кивну́в голово́й, и закры́л глаза́.
Глава́ втора́я.
Два ме́сяца спустя́, накану́не Пра́здника первоверхо́вных апо́столов Петра́ и Па́вла че́рез Сре́тенские воро́та Бе́лого го́рода въезжа́ла в Москву́ пуста́я подво́да, запряжённая лохма́тым желто́-пе́гим битюго́м. На широ́кой скре́пе передка́ восседа́ли два кре́пких мона́ха, о́ба с ви́ду, во́зрастом изря́дно за соро́к. Молодо́й стреле́ц из полка́ Ники́ты Бесту́жева охраня́вшего Сре́тенские воро́та посту́кивая по борта́м обушко́м своего́ бердыша́, с подозре́нием загляну́л внутрь теле́ги.
– Кто таки́е?
– Троицко-Се́ргиевой оби́тели чернецы́ Фео́на и Афана́сий – отве́тил за двои́х седо́й как лунь мона́х с лицо́м си́льно посечённым са́блей и карте́чью.
– На Патриа́рший двор е́дем, – доба́вил он, упрежда́я вопро́с охра́нника.
– На церко́вный собо́р, зна́чит? – сообрази́л бди́тельный стреле́ц и тут же спохвати́лся.
– А бума́га есть? Без подоро́жной вас в Кремль не пу́стят.
– Есть бума́га, служи́вый – едва́ заме́тно улыбну́лся в бо́роду второ́й мона́х и доста́л из похо́дной су́мы, висе́вшей у него́ на бедре́ сви́ток с болта́вшейся на бечёвке чёрной сургучо́вой печа́тью.
– Не мне, – поспе́шно покача́л голово́й стреле́ц, ви́димо скрыва́я свою́ малогра́мотность.
– Ему́ дава́й – показа́л он па́льцем на подоше́дшего к ним стреле́цкого уря́дника.
Уса́тый как ста́рый нали́м нача́льник карау́ла опира́ясь на бесполе́зное и нелюби́мое стрельца́ми копьё с тре́ском раскры́л сви́ток встряхну́в его́ одни́м движе́нием руки́. Бы́стро пробежа́в глаза́ми подоро́жную, он мо́лча протяну́л письмо́ обра́тно и поверну́вшись к карау́лу небре́жно распоряди́лся:
– Мо́жно! Пуща́й е́дут.
Стрельцы́ за его́ спино́й преиспо́лненные безразли́чия к происходя́щему привы́чными движе́ниями легко́ растащи́ли устраша́ющего ви́да деревя́нные рога́тки освобожда́я прое́зд теле́ге.
– Отчего́ таки́е стро́гости, деся́тник? – спроси́л оте́ц Фео́на, скру́чивая прое́зжую гра́моту и убира́я её в поясну́ю суму́, – не́што враг уже́ у воро́т стои́т?
Удивлённый уря́дник то́лько рука́ми развёл.
– Да вы чего́, честны́е отцы́, не ве́даете, что твори́ться? Короле́вуса Владисла́ва под Можа́йском тре́тий ме́сяц едва́ сде́рживаем, а тут ещё ге́тман Сагайда́чный со свои́ми черка́сами в спи́ну уда́рил. На ю́жных рубежа́х на́ших нет. Все на поля́ков ушли́, вот он и кура́жится! Второ́го дня Ли́вны взял. Сего́дня Еле́ц! Так да́льше пойдёт – ско́ро здесь бу́дет. Сторожи́ться на́до!
Он огляде́лся вокру́г и серди́то шлёпнул ры́жего битюга́ по лохма́тому кру́пу.
– Не́когда мне с ва́ми ля́сы точи́ть. Проезжа́й уже́, не заде́рживай!
Сми́рный ме́рин, получи́в зво́нкий шлепо́к кре́пкой ладо́ни послу́шно тро́нулся вперёд, грохоча́ желе́зными подко́вам по деревя́нному насти́лу.
– Спаси́ Христо́с, служи́вый! – произнёс оте́ц Фео́на, чи́нно кивну́в хму́рому уря́днику и глубоко́ заду́мался, взгляну́в на знако́мые очерта́ния Сре́тенского монастыря́ возни́кшие сра́зу за воро́тами Бе́лого го́рода.
Два го́да прошло́ как поки́нул Москву́ оста́вив госуда́реву слу́жбу, бы́вший нача́льник Зе́мского прика́за и прика́за Большо́го прихо́да, воево́да и ца́рский стря́пчий Григо́рий Фёдорович Образцо́в, а вме́сто него́ появи́лся в Свя́то-Тро́ицкой Се́ргиевой ла́вре но́вый и́нок Фео́на.
Тогда́ каза́лось, что вре́мя к тому́ бы́ло са́мое подходя́щее. Брань и сму́та, дотла́ разори́вшие и поста́вившие кре́пкое госуда́рство на край про́пасти, собра́в с наро́да изве́чно причита́вшийся с него́ крова́вый обро́к наконе́ц ка́нули в Ле́ту. Бе́ды и несча́стья крамо́льных лет на́чали забыва́ться под бре́менем ми́рных забо́т. Война́ ви́делась де́лом далёким, бередя́щим ду́шу, но не вселя́вшим было́го у́жаса, сло́вно остыва́ющий за́пах ды́ма от костра́ на ме́сте не́когда дотла́ спалённой избы́. Лю́ди полага́ли, что, е́сли Мир за вре́мя сму́ты не сгоре́л в гее́нне о́гненной, не ру́хнул в преиспо́днюю зна́чит у Го́спода к вы́жившим име́лся счёт ино́й не́жели к уме́ршим! Э́то дава́ло наде́жду!
Молодо́й царь, сознава́я сла́бость не Бо́гом а людьми́ вве́ренного ему́ госуда́рства и ша́ткость своего́ положе́ния не жела́л до поры́ брани́ться с неспоко́йными сосе́дями и́з-за уте́рянных страно́й террито́рий, предпочита́я име́ть на грани́цах плохо́й мир не́жели до́брую ссо́ру. Каза́лось ему́ э́то непло́хо удава́лось. Со шве́дами вели́сь вполне́ успе́шные перегово́ры о ве́чном ми́ре. Пе́рсия, Крым и Ту́рция, свя́занные постоя́нными во́йнами и вну́тренними ра́спрями, предпочита́ли в э́то вре́мя име́ть в лице́ Росси́и до́брого сосе́да. Голла́ндцы не на шу́тку сцепи́лись с англича́нами за исключи́тельное пра́во счита́ться лу́чшими друзья́ми и торго́выми партнёрами «москови́тов», да и с про́чими европе́йскими держа́вами, с ко́ими Москва́ была́ в сноше́ниях, продолжа́лось до́брое согла́сие. И то́лько с Ре́чью Посполитой боевы́е столкнове́ния не затиха́ли и без объя́вленной войны́. Лихи́е кавалери́йские нае́зды на Лито́вской грани́це, грабежи́ и опустоше́ние, с больши́м ожесточе́нием охо́тно соверша́ли обе стороны́. Царь Михаи́л Рома́нов, в госуда́рственных дела́х отлича́вшийся преде́льной осторо́жностью и исключи́тельным благоразу́мием не мог, а скоре́е не жела́л проявля́ть их в отноше́нии короля́ Сигизму́нда III и его́ сы́на Владисла́ва, счита́вшегося в По́льше прямы́м сопе́рником Михаи́ла на Моско́вский престо́л.