Анатолий Курочкин – Талицы. От крыльца до причала (страница 3)

Что-то не получается у меня быстро про деревню написать.

У деревень наших ведь какая-то особая судьба. Судьба это очень тихая. Нигде и никто не кричит про деревни. Деревня всегда в тени. Ни славы никакой, ни орденов на знамени. Да и знамени-то нет никакого. И некоторые деревни исчезали незаметно, как и не было их. Как одинокие старички. Соседняя деревня Чащёвка, там дед Иван родился. Дом их сгорел вместе с документами, так и не знал никто про день рождения Ивана Алексеевича, записали 1 июля 1920 года. И деревни той давно нет, в шестидесятых никому она не нужна стала, так получается. Провода отрезали и все дела, закончилась история. А в той деревне родился, между прочим, Герой труда Вагин М.Г.. Трижды деревня горела, трижды отстраивалась. И вот нету Чащёвки.

Кто-то все время пытается что-то придумать для деревни, чем-нибудь таким городским наградить. Все что-то поправить в неказистой деревенской жизни. Вон, например, городские дарят цветы девушкам. Ну дари и ты, деревня не против. Только кому надо эти цветы, их вон сколько в поле растёт. Дари, конечно, в красивую вазу поставь, к окошку, пусть люди видят.

Городские любят что-то переделывать по-своему. Ну нельзя же смотреть просто на деревню и ничего не менять! В городе-то вон повесил плакат какой-нибудь, уже хорошо, уже что-то новое. «Ну ладно, повесь» - это равнодушная деревня. Часто на всю деревню-то две-три вывески: «Магазин», да «Талицкий сельский клуб». Но мы и так знаем, где клуб и магазин, это, наверное, для приезжих.

А вот кузница. Зачем на ней писать «Кузница», если и так все знают? А приезжие спросят: «Где тут у вас кузница?». «Вон, за мостом, только Юра, кузнец, сейчас дома». Ещё, скажи, расписание работы надо на стену повесить! Нет, никак быстро про деревню не напишешь.

А, да – школа ещё была. Сразу за магазином и домом Рябковых. Я-то не застал эту школу, только видел уже развалины её, мы туда по рыжики (у нас так говорят: «по грибы», «по рыжики») ходили. Считалось, что там рыжики растут.

А чуть дальше кладбище. Так-то у нас два кладбища. Это считается малоталицким, а есть ещё одно – большеталицкое. Кладбища – это особая зона. Сосны там в два обхвата, а-то и в три. А вот удивительно, деревне больше трёх веков. Других кладбищ нет. Куда-же девались все те покойники? Я не знаю. Искал своих дедов-прадедов. Нет их следов – да, жили, а вот где кости их, не знает никто. И легенд никаких не осталось. Например, в Ковернино, разгромили старое кладбище, так до сих пор магазин тот называют «Живые и мертвые». А у нас ничего и вспомнить. А может люди рождались, росли, уезжали, или на войны уходили, да и оставались в других землях? Иначе, куда они все подевались? Только тех, кого я помню, наверное в два таких кладбища было бы. А так, как в небо улетели. Все стирается.

Но как-то нашел Паша Догадин памятник какому-то прапорщику Сурикову с Крымской войны. Да медаль у меня есть с той войны – нашли в конец Малых Талиц. Да первая российская копейка где-то валялась – нашёл на Глиняных ямках: всадник там с копьем.

А ведь деревне много-много лет и даже столетий. И при Петре Великом была она, да и не просто была, а была большой и известной. Жил там Григорий по прозвищу Талицкий. Человек был старой веры, упрямый, как и все земляки мои. Много чего он про царя наговорил, в Москву ездил, книги свои раздавал, да всякие гадости про Петра вслух говорил. Иродом его называл. Кто такое стерпит? Отправил царь за ним погоню, поймал его в Коловодях, а на Красной площади казнили. Стало быть знал Петр Великий про наши Талицы!

В те годы жил в Талицах и мой предок Андреан. Как-то все тесно очень в этом мире.

А Суриков Михаил Васильевич – три ордена Славы, прославленный контрразведчик.

К смерти-то как-то проще у нас относятся. Прибрали человека, ну и Спаси Господи! А рядом та самая речка Талка, она и берега подмывает, и русло меняет. Мало ли что за триста лет произошло, это ведь уйма времени. Так что много талицких похоронили в других землях.

Что-то не выходит написать быстренько.

Про Москву рассказывать просто, там все известно: что-то изучали, что-то говорили. А вот как рассказать про свою деревню? Как они жили, о чем думали? Что расскажешь про многочисленных детей и сыновей моих предков? И породнились все давным-давно: Курочкины с Догадиными, да с Шапкиными. Чащевские с талицкими, да марковскими.

Что расскажешь про страшный пожар примерно 1938 года: ни в газетах, ни в воспоминаниях нет ничего. А бабушка рассказывала, что чуть не полдеревни сгорело, аж до самых тех Глиняных ямок. Сгорел и двухэтажный дом Иосифа Нечаева. Его сослали, как кулака, а на месте дома сейчас автобусная остановка. Когда её строили, так клад нашли. А про пожар 1974 года? Ну этот-то я хоть помню.

А примерно так и жили. Спокойно и рассудительно. Будет колхоз имени Чкалова! Ну, ладно, Чкалова, так Чкалова, лишь бы хлеб на столе, да крыша над головой. И переименовывали, и переподчиняли. Кто-то в лагерях пропал, кто-то так и остался на фронтах страшных войн. А теперь будет колхоз «Заря». Заря, так Заря: «Колхоз «Заря» работает не зря» - придумали вот шутку. А потом в колхоз «Ковернино»: «Те, кто хочет пить вино, приезжай в Ковернино» - шутили все.

Очень я люблю ходить вечером по деревне, когда знаешь деревню, когда-то что-то помнишь. Так и начинаешь с начала всех вспоминать: Гореловские, Гурылёвы, Егоровы, Курочкины, Суриковы. Догадины, Мелентьевы, Рябковы, Лапшиновы, Смирновы, Грошевы, Логиновы… Вот как про это все, про них про всех быстро написать можно?

Он всегда хотел быть моряком

Он всегда хотел быть моряком. С самого детства. Он – это я. Просто так красивее рассказ начинается. Как эпитафия: «Он всегда хотел быть моряком». Не было желания стать космонавтом там, или врачом, учителем. Даже про летчиков совсем не думал. Моря-то толком не видел, ну только водохранилище, в Волге купался, а вот хотел и всё! Романтики захотелось?

Читалась любая книжка, в которой писали о море. «Лоцман» - какие же загадочные и романтичные, необычайные слова. Кому скажешь, совершенно не поймут: «Бом-брам-стеньга стаксель». И завел отдельную тетрадь, куда выписывал эти заковыристые слова и даже целые фразы: «Капитан, вода шумит в подветренных шпигатах». Значит корабль так накренился, что стало видно воду через отверстия. Записал.

Корабль не наклоняется, а кренится. Писали сочинение в третьем классе по картине Левитана, так взял и написал: «Береза накренилась над рекой», уж больно слово красивое. Анна Ефимовна слово подчеркнула волнистой красной чертой и поставила четверку вместо пятерки. Так-то у меня пятерки были.

Но она же не моряк. Так что ладно, пусть будет четверка. Правда Юрка списал у меня и у него тоже «накренилась» и четверка.

Задала вслух задание придумать слово и просклонять его. «Канонир», сказал я. Просто потому что у капитана Блада был канонир Огл – его близкий друг, отчаянный друг.

Взял в библиотеке Жюля Верна: «Тебе ещё рано» – сказала библиотекарша. Как рано, если я уже всё у него прочитал?

Знал все песни про море. «Море, ты слышишь, море? Твоим матросом хочу я стать». А «И бой суровый, как во сне. И бескозырка на волне» доводила до слез. Не очень-то сначала и задумывался, что есть офицеры, есть матросы. Это мелочи. Все они моряки.

А в первом классе приехал в отпуск дядя Юра с Черноморского флота! Он ходил и напевал неизвестную песню: «Дочь родилась у шарманщика доброго Карла». Юра был в море, он видел его. Он очень красивый («Моряк вразвалочку сошёл на берег»), он веселый. И смотрел на него, как на такого же канонира Огла. А за наглаженный гюйс, воротничок такой, я бы все отдал, даже семицветную шариковую ручку. Но нельзя его снимать, это же форма! Но романтики захотелось ещё сильнее.

А потом уже классе в восьмом на школьные танцы пришел в морской форме Серега Верин. «Ты откуда?». «Из Кронштадта». Он был очень серьёзный и сосредоточенный. Но девушки все приглашали и приглашали его.

А в девятом на военных сборах нами командовал только что уволенный старшина 1-ой статьи Тихоокеанского флота, военкомат его на неделю к нам командировал. Он много чего рассказал. И это было последней каплей в граненом стакане будущей флотской службы.

Никто меня никуда в море не звал, никто и не знал, что такая вот мечта живет. Мало-ли, мол, о чем мечтают мальчишки! Все мечтают, не у каждого такая глупость в голове долго держится. «Видно много нагрешил, коль в матросы попал» - знал я все эти поговорки. Потом уже понял, что в поговорках все традиции флота: «Уходишь в море на день, готовься на неделю». Ну и по мелочи: «Ветер дует в компас, вода вытекает из компаса». Не «кОмпас», а «компАс». Кто знает, тот поймёт.

Иногда пугали, особенно тётя Поля. Ах, да ах! Там волна-то какая! Там ведь ни семьи, ни дома. Мама: «Шёл бы в агрономы. Всегда при деле». А отец не удивился, когда я ему заявил, что еду в военно-морское училище. Он, мне показалось, просто не знал, что ответить. Так и сказал: «Решай сам!».

А чего там решать-то? Сел и поехал, делов-то! Одно только жалел. Что надо бросить наш ансамбль, наши гитары. Мотоцикл – ну это ерунда, все равно он не мой, а старшего брата. С девочками попрощаться – да ладно, не до них сейчас.