Анатолий Курочкин – Отрезки (страница 2)
Мы завтра обязательно в это поиграем! Я уже сделал Т-34, он не очень похож, гусеницы плохо получаются, ну и ладно – без гусениц будем.
И было счастье, когда отец брал с собой в лес. Как же здорово сидеть в кабине! Зимой – теплота! Под звук мотора даже засыпаешь. А летом делали полезное дело – слепней из кабины выгоняли, чтоб отцу не мешали, да и нам тоже. И запомни – нельзя руку на рычаг класть! Папа иногда на плохой дороге так сильно и резко начинает переключать коробку передач, что, кажется рычаг оторвётся. Вместе с твоей тоненькой ручкой. Вот бы мне такие мускулы, как у него! А-то дедко Иван смеётся, как макаронины, говорит.
Обед – целая история. Можно мамины приготовления положить на двигатель, они быстренько согреются и едим, сидя на крыле. Мама как-то получается, что в рейс даёт самое вкусное. Дома не то. Я в рейсе даже сало ел!
Или приедем на делянку, а там столовая. А там…Как объяснить? Со одной стороны треск трелёвочных тракторов, это «жжжж» бензопил, запах сосновых опилок, леса, солярки, громкие крики взрослых. А с другой – безумно вкусные котлеты! Рецепт, ясное дело, утерян, никогда я не ел больше таких котлет. Думал, дай мне целую кастрюлю таких я съем сразу все. Поварихи все очень добрые, но всё равно целую кастрюлю не даст, даже и не проси. Ну две штучки.
Много чего забыл, а вкус котлет – нет.
Давно это было, очень давно. Я уже езжу на гибридном автомобиле с кондиционером и всякими гидро и электроусилителями. Но я так и не могу не пропустить эти огромные трейлера на дороге. Люблю и уважаю их. Не могу не пропустить, когда они разворачиваются всем свои огромным телом. У меня когда-то почти такой же был, только из деревянных чурок. Мне они напоминают корабли, такие же большие, несуетливые бродяги, нынче здесь, завтра там.
Чего стращаться-то? Чего пугаться?
Отец
Он стоял возле колодца, на тропинке. Стоял и плакал без звука. А я уезжал в Москву. Он стоял с палочкой, нога уже совсем плохо ходила, опущенные плечи, фуфайка поверх одежды. Осень. Я пытался улыбаться, показать лицом оптимизм. А он молчал. Обнялись, он плохо побритой щекой прижался ко мне. Я поехал, а он стоял и с трудом махал мне рукой.
Это был последний раз, когда я видел отца.
Мне трудно про него писать. Выдумывать не хочу, пытаться что-то вспомнить тоже – вдруг что-то очень важное забуду.
Был отец – уже больной, уже слабосильный, но он всё равно нас объединял. Корнем был.
Ушёл корень, а мы перестали что-либо понимать без него. Или только я перестал. Не пишем. Не звоним. Да, дела! Забываем всё. Как и все.
Хотя последний год он разговаривал очень мало. Молчал с какими-то своими мыслями. Не помогали даже каких-нибудь пятьдесят граммов коньяка.
За всю мою с ним жизнь он не сказал мне ни одного плохого слова. Даже если я был виноват. Даже если не находил время для помощи ему. Сейчас всё больше и больше понимаю его. Отец, прости, что не помог так, как сейчас бы сделал. Никогда не думал о его смерти, просто в голове это никогда не ложилось. Вот же он, рядом.
Работал отец. Учился. Все его рассказы про себя были всегда про какую-нибудь работу. Как он со свои отцом, мои дедом Ефимом, куда-то ездил, как делал кадки, как шил обувь. Война, да после войны. Как он обрадовался, когда его призвали в армию – впервые тогда наелся досыта. Уже гораздо позже рассказал про своё участие в Тоцких испытаниях водородной бомбы.
Дома он был молчалив, иногда я даже обижался на него. Вечером ходит, ходит, молчит. Утром будит:
– Поехали!
– Пап, куда?
– Сено косить.
Значит он вечером всё это планировал, обдумывал варианты. Хоть бы слово сказал. «Весь в Авдониных» – так мама говорила. Авдоня, это Евдоким, так моего прадеда звали. И так нас иногда в деревне величали: «Авдонины». Хоть Евдоким жил в 19, да чуть в 20 веке.
Но никогда не молчал за рулём, ездил он всю жизнь. Говорит и говорит. Почти и не слышал никого. Но был внимателен. Про него говорили: «Один глаз спит, а другой смотрит». А иногда молчит, молчит, а потом вдруг неожиданный вывод: «Значит онА виновата». Приговор. И ведь справедливый приговор. Без обжалования.
Строгий ли он? Нет, совершенно не строгий. Но такое ощущение, что свою жизнь, свои отношения он строил по каким-то древним, не им заведённым правилам. Вот так вот надо и всё! Так мы живём!
Но ни одного плохого слова про меня не сказал. Никогда.
А ещё он был известным во всей округе гармонистом. Свадьба, проводы в армию, ещё какое-нибудь событие: «Ефимыч, выручай». И он играл. Очень увлечённо, как-то не видя никого и не очень-то слыша за гармонью. Ни один концерт в клубе без него не проходил.
Любил автомобили, выписывал кучу автомобильных журналов, умел их ремонтировать. Водил так, как никто не умел. «Газон» со стогом сена, надо задним ходом заехать через узкий, извилистый проулок, без зеркал, конечно, за сеном-то не видно ничего. Походит, походит, что-то глазом померяет – р-р-р-аз и на месте с первого раза.
Купили ему с братом старенький автомобильчик, звоню:
– Мам, а где папа?
– Побуксовать куда-то поехал.
Вся жизнь, как ступеньки к хорошей жизни. Не успел закончить школу во время войны и потом уже учился в вечерней школе. Помню это – на велосипед и в школу. Потом в техникум. Помню почти все его курсовые и дипломные работы, я сидел рядом под зелёной лампой и смотрел, что он там чертит. И я чертил что-то, как будто тоже дипломную работу делал вместе с ним.
Много лет крутил баранку, но вот стал сначала главным механиком, а потом главным инженером автопредприятия. Водил автоколонны на уборки урожая. Да вот пробежала рядом одна беда на такой уборке, погиб водитель. Райком наказал – ему дали новую для района задачу – создать автошколу.
Выбирай помещение, ищи стройматериалы, ищи рабочих, запчасти, машины. И сделал мой Михаил Ефимович первый филиал автошколы в Ковернино, в здании бывшего кинотеатра. Класс устройства автомобиля, класс ПДД. Да и машинки все новые, сам за ними на завод ездил.
Курсантов набирали в колхозах, в леспромхозе, от военкомата. Часто не самых дисциплинированных, часто, чтоб от тюрьмы спасти. И сейчас помнят отца, помнят добрым словом. Сотни человек, считай, весь район. Таких автошкол нет теперь, он и учитель, и воспитатель. Да и не учат так сейчас: «Обгоняешь большую машину, так если на встречу вдалеке такой же грузовик, то знай, что найдётся такой же умники с той стороны». Простые шофёрские правила жизни.
Потом уже на пенсии попреподавал малость, да бросил всё, корову продали, мотоцикл с коляской купил (всю жизнь мечтал, да всё откладывал) и стали просто жить. Мои отец, да мама.
Да и про других людей он никогда плохо не говорил. Всё больше за справедливость. Бабка Паня: «Ты пОшто (у нас так говорят – «пОшто) Ваньку с Колькой разнимать полез? Надо вот теперь ему рубаху зашивать, нажаловался он».
Значит разнял всё-таки.
Он был роста-то не слишком большого, да и плечи самые обыкновенные. А вот руки: вот если толстую верёвку взять, сложит в пятеро, или всемеро, а потом скрутить, да малость глиной обмазать для твёрдости – вот такие у него были руки. Берёт косу, так она как в станке каком зажимается.
Как-то приснился он мне. Будто я чего-то купил, а у меня денег нет. Так он мне дал десять рублей. Проснулся я – так что ж я тебе должен теперь, отец? А как отдать-то?
А за что должен-то? Да за всё, наверное. За то, что слова плохого мне никогда не сказал. За то, что не стал уговаривать не идти в военно-морское училище, когда многие и пугали, и отговаривали. За то, что позволял петь, когда петь хотелось, играть, когда играть хотелось, за то, что показал мне, что такое труд физический. Ничему и не учил специально, а научил многому.
А помнишь, пап, как ты нам танки из пластилина сделал? Какие это были замечательные, мощные танки! А чтоб пластилин не стачивался и не пачкал, на месте колёс ты прикрепил канцелярские кнопки. А на месте пушек – спички, только без головок. Помнишь?
А ещё помнишь, как мы с тобой реку на ЗИЛе форсировали? А помнишь, как на лесосплав лес возили? А делянки леспромхозовские с самой вкусной кашей в вагончике? Как ты привозил из леса извалявшееся сало в хлебных крошках «от бабушки лесной»? А помнишь, как мы шли по улице, ты громко что-то рассказывал, нас милиционер остановил.
– Ты чего ругаешься?
– Это я начальство ругаю.
– А-а! Тогда можно.
Посмеялись.
А помнишь, как мы с тобой в драмтеатр ездили? Ну там «Аленький цветочек» был?
А помнишь, как ты мне настоящую хоккейную клюшку купил?
Папа, помнишь? Помнишь?
И мы поехали!
И мы поехали! С отцом. Дорога дальняя – в Йошкар-Олу, там у нас родственники. Да вот ругаю я себя. До сих пор.
Договорились с родственниками. Сколько же можно мучиться? У отца проблема с зубами, а в посёлке только и умели, что рвать их. А надо вставить, или что-то другое придумать, да чтоб красиво было, а «не как у Коли», друга моего (это мама так задачу поставила). Ему вставили, так передние зубы, как у акулы вперёд выглядывают. Ну куда с такими зубами пойдёшь!
Родня-то нам близкая, есть знакомый врач-стоматолог, он примет и всё сделает. Они даже холодильник когда-то давно нам там купили и прислали по железной дороге, у нас не купить было. До сих пор работает!