Анатолий Курочкин – Отрезки (страница 1)
Анатолий Курочкин
Отрезки
Предисловие
Даже и не думал делать книгу из этих моих мыслей бездельных. Так ведь Слава стал внушать: «Пиши, пиши!». Он умеет уговаривать, убеждать. Ты, говорит, Шукшин. Да ладно, неудобно даже. Тоже мне, сравнил!
Слава –это Вячеслав Иванович Лысаков, мой старинный и добрый друг, удивительный человек! Он никого не боится, он видит цель и идёт на неё, как противолодочный корабль. Он рыбаком ходил на Камчатке, он много чего ещё в жизни сделал. Он, например, депутат Государственной Думы VI и VII созывов. Именно он придумал скидку в 50 процентов для быстрой оплаты штрафа. Он провел порог в 20 километров при фиксации камерами нарушения скорости. Номера теперь не снимают – тоже его идея и инициатива. Он придумал закон против бессовестной эвакуации. Он – за справедливость!
Мы с ним когда-то «бунтовали». Когда решили запретить японские праворульки, то он полстраны вывел на улицы.
Поразительно, но он никогда не менял свой номер телефона, даже когда стал депутатом и его телефон знает полстраны.
Ну вот я и решил сделать эти записочки. Про то, что чаще всего вспоминается.
Если бы люди жили вечно…
Вот если бы люди жили вечно…
Я давно занимаюсь поиском своих корней. Копаю ревизские сказки, исповедальные ведомости. Кое-что нашёл.
Вот так примерно:
– мой отец Михаил Ефимович, г.р. 1930, мама – Зоя Ивановна 1937 г.р.
– дед Ефим Евдокимович 1896 г.р., жена Прасковья Кузьминична, 1898 г.р.
– прадед Евдоким Макарович 1864, Анастасия Ивановна, 1871;
– прапрадед Макар Титович 1837, Татьяна Ефремовна, 1835;
– прапрапрадед Тит Васильевич 1810, Татьяна Никифоровна, 1800;
– прапрапрапрадед Василий Андреанович 1787 г.р., умер в 1835 г, жену его пока не нашёл;
– Андреан родился примерно в 1750 году.
Вот представьте всех их вместе. За столом. И я с краешка, а за мной моих два сына. И стали бы друг другу рассказывать.
Они бы про войну с французом, с турками, с немцем. А мы бы с отцом и дедом им про Великую Отечественную. Они бы, наверное, удивлялись и головой качали: «Как же так? Снова с немцами?».
А Василий Андреанович бы спросил: «А хранцузы на чьей стороне? А поляки?». А Макар Титыч рассказал бы про своих друзей, которых поубивало в Крыму.
Много там наших деревенских погибло, у меня даже медаль старинная есть за Крымскую войну. Рассказал бы про солдаток деревенских, как им тяжело с детишками.
Короток век.
Был бы папа жив…
«Был бы папа жив, всё было бы по-другому» – неожиданно сказала мама. Мы не беседовали, мы просто сидели каждый за своим делом. Как будто выскочила какая-то её мысль из очень старого, скрытого от других внутреннего разговора. Я-то уже взрослым мужиком был, маме около 70-ти. Как-то с удивлением услышал её слова. Она, мама, ведь такая – никогда не жаловалась, никого не корила. И вдруг такое признание. И вдруг такое ощущение, что она про эти слова думала всю свою жизнь. Столько в ней печали было. Она и не мне вовсе сказали их.
Её папа, мой дед Беляшкин Иван Алексеевич был повторно, после Финской войны призван 14 июня 1941 года. У него уже две дочки – Зоя и Нина. Он – кузнец, спокойный, добрый, улыбчивый. Его дивизию отправили на Белорусский фронт, под Могилев. Там он и погиб в июле 41-го. Это рассказали его товарищи уже после войны. А моей бабушке письмо – первое и последнее – пришло в январе 42-го.
«Всё было бы по-другому». Столько надежды и горечи в этих маминых словах.
Был бы мир. Папа бы придумал что-нибудь. Он бы любил свою старшую дочь. А она бы его любила. Да вот не вышло. Мама, миленькая, как же мне тяжело до слёз воспринимать это! Мы-то все пользовались твоей добротой, твоими ласковыми словами. Твоей доброй улыбкой, как у деда, а оказалось, что именно тебе не хватило этой отцовской любви. Ничто не заменит ласку отца – ни хорошие дети, ни добрый муж.
Не вернуть. Не вернуть те годы моей глупой молодости, когда слова мамы я бы мог как-то смягчить. Слишком поздно ты мне их сказала. Или нет? Не поздно?
Она помнила своего папу всю свою жизнь. Что там в деталях уже и не спросишь. Помнила какой-то внутренней памятью, без мелочей, а сразу большим, красивым образом папы, который был добрым и улыбчивым. И ей всю жизнь не хватало этого образа, живого образа. Ушёл на войну, как приговор. Пропал без вести. И брат его Николай пропал. А мама их, моя прабабушка Паруня, умерла после этого, ослепла совсем.
Сколько горя в одной смерти. Всего лишь в одной. «Был бы жив…».
Я родился в 59-м. То есть моему деду было бы 48 лет, всего 48 лет! К 50-ти он бы уже играл со мной, я бы ходил к нему в кузницу, он бы учил меня какими-нибудь своими премудростями. А может рассказывал бы интересные истории. «Всё было бы по-другому».
А потом я стал офицером, деду было бы 71. Всего-то. Он бы гордился этим, ждал бы меня в гости: «Был бы папа жив, всё было бы по-другому».
А когда у меня родился сын, деду было бы всего 79 лет. Он бы гладил по голове моего сына, своего внука и улыбался.
Но он погиб. Пропал без вести. Я нашёл твои последние следы, дед. Погиб ты в концлагере. Погиб от тяжёлого ранения в живот. Лагерь располагался на цементном заводе. Располагался – слово очень уютное, не для концлагеря. Мерзавцы и нелюди там этот лагерь устроил. Вы были когда-нибудь на цементном заводе? Вы ощущали когда-нибудь в глазах и на зубах пыль цементного завода? Там умер мой дед, которому было всего 30. Дед, который никогда не увидел своего внука.
«Был бы папа жив, всё было бы по-другому».
Да, мама, ты права. Этот огромный кусок счастья у нас с тобой отобрали. Сначала у тебя, а потом и у меня, и у моих детей. А «всё было бы по-другому».
Не вернуть, не выправить. Не изменить.
Можно только думать об этом. Помнить об этом. Была бы мама жива…
Про лесовозы
«Чего ты стращаешься, палИ в лес!» – это Вовка. Мы играем в шоферОв. «Играть в машинки» – это как-то по-детски, а вот «играть в шоферОв» гораздо серьёзнее и сложнее. Со стороны вроде бы всё тоже. В руках маленькие автомобильчики, часто самодельные. А вот суть игры совсем другая. С самого начала надо выбрать на чём ты будешь ездить. Одно дело на «газоне», а другое дело на лесовозе. На газоне полегче, хотя вон отец навалит целый стог сена в кузов, прижмёт его сверху бревном-прижимом и по любой грязи, когда из-за сена и в окно ничего не видно, ездит. Но всё равно на лесовозе как-то всё по-настоящему. Ну вот чего ты будешь делать, если полуось слетит? Это дядя Боря рассказывал мужикам, а мы подслушивали: «Полуось слетела, а я с лесом». Дядя Боря сильный, большой, он не только полуось починит, но даже и целую ось.
Так вот что ты будешь делать? Ну правильно – Вовка заводит свой лесовоз из деревянных чурок и «палит в лес». В лесу – я, у меня тоже лесовоз, это у меня теперь полуось слетела. Как дядя Боря полуось чинил мы не поняли, но ясно, что он доставал ключи на десять, на четырнадцать, и даже на двадцать семь – ого! Мы все эти размеры знали не хуже таблицы умножения. – Вовка, подожди я сейчас у папы на 22 возьму!
– Ладно, я пока на бонах постою.
Вот кто не играл в шоферОв, ничего, скорее всего не понял. Ну, сперва, правильно надо говорить «шофера». В школе нас постоянно поправляли – «шофёры». В городе может и шофёры, а у нас шофера. Кроме исключительных случаев, когда отец, например, говорит: «Я шофёр 1-го класса» – это другое, это только рот открываешь и смотришь на него восхищённо. Ничего себе! Но почему первого класса? Это я сейчас в первом классе, а потом буду во втором, в третьем. Может я буду шофёром 10-го класса?
А в лесу всё-таки все шофера.
«Боны» – это такая дорога из тёсаных брёвен. Ох по этим бонам и гоняют шофера! Огромный ЗИЛ-157 (кстати, не знать марки машин просто стыдно и позорно – КРАЗ, МАЗ, ГАЗ, ЗИЛ и даже «Колхида» – они даже по звуку все отличаются) с прицепом и лесом несётся так, что я его на даже на велосипеде не смогу догнать, а ведь велосипед у меня тоже ЗИЛ.
Лучший момент для всех пацанов – это когда шофера после рейса, а кто-то успевал и по два рейса сделать, соберутся где-нибудь в укромном уголочке, поставят ящик, лучок, ну бутылочку там. «Серёжка, сбегай к тёте Гале, пусть пару огурчиков даст». Ура! Нас заметили, нас, можно сказать, в компанию пригласили! Я даже и спрашивать не буду у тёти Гали, я и сам нарву, я знаю где через забор можно перелезть! А-то там начнётся: «Да, поешьте хоть. Целый день где-то носитесь».
А потом самое интересное. Разговоры про полуось, про сменщиков, про войну (шофера все совсем не старые, а многие из них воевали), про Сталина. Вот говорят нынче, что фронтовики не любили рассказывать про войну. Ну а что вам расскажешь? Вы или напугаетесь, или не очень-то поймёте. Они рассказывали друг другу, а значит и нам пацанам. Хотя мы сидели за их спинами, они нас вроде и не замечали. Как мы комаров не замечали, а только сидели и слушали. Надо же быстро понять, что они рассказывают, а начнёшь дурацкие вопросы задавать, ещё прогонят. Половину не понимали, но суть уж точно схватывали. Как Василий Степаныч, например, на танке в немецкую деревню въехал. Значит победил! Завтра надо будет маме рассказать: «Он так фрикцион – рррраз! Потом слева – ба-бах! А он орудие (не пушка, а орудие надо говорить) повернул и ба-бах туда бронебойным!». Не забыть бы.