Анатолий Курочкин – Отрезки (страница 3)
Весь путь мы расписали, разузнали, позвонили, куда и когда какой транспорт уходит. Позвонили – это надо у шоферов с автопредприятия найти номер телефона, сходить на ферму и дозвониться.
Школьные карты, какие были, просмотрели. Сначала самый лёгкий путь – до посёлка. Потом рейсовый автобус до Горького. Там над пересесть на пассажирский поезд, доехать до какой-то узловой станции, забыл уже название, пересесть на мотовоз, дизельный.
А в Йошкар-Оле нас встретят – или дядя Коля, или Юра, или Сергей.
В каком же это году было? В девяносто четвертом? Вроде да.
Мне-то легко, мне хоть куда. Тем более, что не видел родных много лет, всё служил черт знает где. Мама дома осталась.
Отец приободрился в автобусе, мечта-то ведь какая– зубы сделать! И поговорили обо всём, и обсудили. В пассажирском поезде тоже всё хорошо и гладко. Едем, да чаи пьём.
Показалось, что быстро доехали.
«На узловой станции надо быстро через пути перейти, а-то опоздаете на мотовоз» – так тётя Нина инструктировала. Так что, папа, давай шевелиться!
Ноги у него были неважные, мучился уже много лет. С палочкой ходил.
Выскочили мы с пассажирского и с платформы на пути. Я-то и не переживаю, успею. А отцу каждый рельс, как барьер для прыжков.
Годы бегут. Сейчас-то всё острее думаешь о своей вине перед отцом. Эгоизм этот чёртов, эгоизм молодости. Ничего я ему не говорил, не упрекал. Но ведь до сих пор же помню свои мысли: «Да что же он медленно так!». Ну, опоздаем же! А тётя Нина говорила…
Я уже стал придумывать, где ночевать будем. О отец – еле-еле.
– Держись за меня!
– Нет, я сам!
Сам он, понимаешь!
Ругаю себя до сих пор. За иронию ту невысказанную. За высокомерие своё молодое. Так и стоит перед глазами: сначала палочка вперёд, потом упор на одну ногу, потом шаг второй. Один рельс. Снова палочка вперёд.
Ну точно опоздаем!
Большая узловая станция. Путей этих штук двадцать. Я ж помню ту, отцовскую походку: бодрая, сосредоточенная, ту, которая лет десять до этого была. И сам старался так ходить.
Уже три пути перешли. Палочка вперёд, затем левой ногой, потом правой.
Точно опоздаем.
Сейчас-то и сам понимаешь, как отец старался, как он тоже спешил. Ни слова жалоб от него. Да он и не жаловался никогда, даже стеснялся своих болезней. Это же нынче мы любим про таблетки поговорить, а они как-то без таких разговоров обходились. Он просто шёл к своей цели. И по жизни так делал.
А я нетерпеливо ждал его. За эту вот нетерпеливость и мучаюсь, да вот ругаю себя. До сих пор.
Мы успели. Всё, папа, можем ехать спокойно. Ты всё-таки молодец!
И подремали в тёплом и медленном мотовозе, и приехали, и встретили нас. И зубы, в конце концов сделали просто великолепно.
А вот ругаю я себя. До сих пор.
Прости меня отец! Годы идут и всё больше понимаю тебя, да всё больше поражаюсь твоей силе. Другие вы были. И времена другие и вы другие. А мы и тогда куда-то торопились всё и сейчас.
Про любовь
Папа и мама старенькие уже были. А позади огромная и сложная жизнь. И ругались, и мирились. Как все.
Я в отпуске, 6 часов утра, рано проснулся, наслаждаюсь после Дальнего Востока. Слышу отец идёт: «Папа, ты чего так рано встал?» Он: «Так Зоя уже встала, чего ж я лежать-то буду. Пойду, чем-нибудь тоже займусь».
Зоя – это мама моя.
Вместе просыпаться – это любовь!
Звуки
Сейчас деревни стали тихими. Чуть стемнело и всё, только если голодная собака где-то залает.
А раньше-то!
Утром сквозь сон слышишь, как мама дойником гремит. Ну, не гремит, а звук очень живой. Но у меня возле печки тепло и я снова засыпаю.
Но потом – тук-тук, тук-тук. Наши радисты бы сказали «ти-ти, ти-ти». Это пастух с дальнего конца с барабанкой – дощечка такая звонкая у него на груди висит. Ну и коровы пошли – му, да му.
Кто-то на колодец пришёл, слышно, как проворачивается цепь: вниз быстро, как кузнечик, а обратно с полной бадьёй – медленно.
Петух. Ну, петух начинает рано. Выходишь во двор и он обязательно отметится своим криком. Я в детстве его передразнивал: «Тут-та воррры!» – последний звук он, как настоящий певец, тенором, с переливом, с отсечкой: «Воррры-х!»
Отец пошёл машину заводить. Летом-то проще: дверь скрипнула, потом грохнула по-танковому, потом слышно, как отец нажимает на стартер и всё – пора вставать.
А зимой с машиной целая история. Вечером воду слил. Утром надо согреть пару ведёр или на печи, или на плите. Или сбегать на ферму – там всегда есть кипяток, но шоферов было много и давали не всем и не всегда. Но это далековато – километра два.
Отец как-то не остерегался шума. То радио включит – «С добрым утром, с добрым утром и с харо-о-ошим днём» – поют там. Больше никаких других передач не помню. А радиола у нас была крутая – «Муромец». До сих пор жива.
В инструкции написано: «Требуется регистрация в военном комиссариате».
И дверью отец громко хлопает. А она у нас толстая, рассчитанная на очень морозную зиму: «Бум-м-м» – зашёл, «Бум-м-м» – вышел.
Хорошо в деревне жить. Когда дом полон людей, когда есть мама и отец, бабка Паня (бабушка Прасковья Кузьминична). Мы бабушек звали «бабками», а дедушек – «дедко».
«Дедко, ну привези мне гороху!». Сейчас дом пустой. Каждый уголочек что-то помнит. Даже гвоздь жалко вытащить – на него отец рукавицы вешал. Так и кажется, что или он, или мама сейчас зайдут…
Каждый шаг помню по звукам: открывается дверь на веранду с тоненьким и тихим визгом. Щёлкнул древний-древний замок-защёлка, ещё мой дед ковал. туп-туп – это ступени.
С тихим шуршанием открывается и закрывается вторая дверь, из сеней, бдын-бдын – это половицы в коридоре и чуть-чуть вёдра на лавке. И снова «Бум-м-м!».
Часто кто-то в гости заходит. Дом у нас большой, только и слышно «Бу-бу-бу!». Это дядя Боря пришёл. «Да-да-да!» – это тётя Нюра, соседка и родственница от прапрапра…деда. Когда-то наши рода разделились. Мы Титовы (на первый слог), а они – Китуховы.
Были братья Тит и Кит. Мой прапрадед Макар Титыч. Или Макар Титов сын. А Прадед Евдоким Макаров. А уж дед – Ефим Евдокимович Курочкин. Такая вот пёстрая генеалогия.
Эх, звуки-звуки. Часто они мне просто снятся сейчас…
Два самых важных дела
Два самых важных дела – помолиться и послушать хорошую музыку.
В молитве ты скажешь всё, что не скажешь другому человеку, попросишь для себя самое важное, самое главное.
Ближе всего к молитве обращение к маме, когда тебе совсем мало лет, когда ты только познаешь мир и людей. Когда первые обиды рушат этот мир в отчаяние, в слёзы. Ты даже не спрашиваешь у мамы, что же теперь делать. Ты просто говоришь о самом факте, о смысле обиды. А уж мама тебе подскажет. Обязательно подскажет, она ведь всё может!
Так и в молитве. Ты не спрашиваешь Господа Бога, что тебе делать, ты просто молишь – помоги, Господи!
Бабка Паня, Прасковья Кузьминична молилась много, читала много. Иногда молилась всю ночь. Она до революции закончила церковно-приходскую школу в Марково, знала все молитвы наизусть.
Кто-то со зла нет-нет, да и скажет: «Сектантка». А она всё потом говорила -какая, мол, я сектантка. Обижалась на это слово. Так и повторяла несколько раз про себя, вроде как удивлялась. И книги у неё были толстенные, в деревянной обложке. И обычные книги читал, газеты.
Младшего брата покрестила сама, всё умела.
Так что и мы все крещённые, хотя отец был коммунистом. Не видели наши предки в этом противоречия – ну партия и партия, а Бог он всё равно присматривает. И церковные праздник все отмечали.
И как-то раз мы с ней съездили в настоящую церковь в Арзамасе – огромная, красивая. Двести с лишним километров дороги на перекладных только в одну сторону. Ближе церквей не было. А билетов-то на автобус нет.
Приехали в Горький, пришли в кассу на автовокзале, а там народу видимо-невидимо, а мест в автобусе нет. Она в слёзы – куда я ребятишками-то денусь в городе? Так она радовалась, когда и билеты добрая тётенька в окошке достала, и когда в церковь пришли!
Так и жили с песнями, да молитвами.
Не застал я голода. Иногда мама делал крошонку – это когда в тарелку с молоком нащиплет белого хлеба – ох и вкусно! Уж не знаю, где они доставала муку и прочие дела. Но пироги – с брусникой, с грибами, с картошкой – были всегда. А разве найдёшь нынче своё домашнее сливочное масло? А сметану? Масло-то просто золотое, солнечное, и запах и вкус совершенно не тот.
Я сбивал его. Все руки уже болят, терпения уж нет, а оно не сбивается и не сбивается.