Анатолий Курчаткин – Вечерний свет (страница 111)

— С чего это ты взял? — спросила она наконец.

И по этому ее молчанию, по глазам ее, по тому, как она ответила, Евлампьев уверился: все точно.

— Он, да? — подал ей фотографию, указывая пальцем в твердокостое улыбающесся усатое лицо.

Елена снова не ответила.

Евлампьев покачал головой:

— Ах ты!.. — И спросил торопливо, стыдясь своего вопроса и боясь Елениного ответа: — Саня не знает?

— Еще не хватало! — сказала Елена. И, не дожидаясь больше никаких его слов, вопросов, укоров, проговорила быстро, теперь уже не глядя Евлампьеву в глаза, забирая у него из рук фотографии и шлепая их на стол лицом вниз: — Я так устала, папа! Я так устала… Я такая вымотанная была!.. Неужели ты, отец, этого не понимаешь? Ты, отец! Ты меня можешь упрекать только как мать. Но я что, плохая мать?

Вовсе нет. Отнюдь не плохая. И ты знаешь. А за все остальное… За все остальное не имеешь права. Я бы даже могла и не объясняться с тобой по этому поводу. Не оправдываться. Это уж я… Ведь вся семья на мне, весь дом… все я! И на работе воз какой! Отдушину мне можно иметь, окошечко какое-то — свежего воздуху глотнуть?!

— А что, в другом чем-то окошечко это никак найти нельзя?

Елена, казалось, не услышала его.

— Нужно извиниться, папа, — сказала она. В голосе ее появилась прежняя требовательность. — Обязательно нужно. Ты понимаешь это, нет?

— Что, на колени мне перед ним бухнуться?

Еще ему хотелось сказать, что нечего было приглашать своих начальников, не ее день рождения, на свой бы — так другое дело, но он не сказал.

— Нет, папа, бухаться от тебя никто не требует, — сказала Елена. — Как угодно, в любой форме, любым способом — извинись, и все. Главное, чтобы у него осадка не осталось.

«Боже милостивый… моя дочь!» — подумалось Евлампьеву с какой-то давящей, мозжащей тяжелой болью, неприязнью, чуть ли не ненавистью, и он ужаснулся этому. «Да ведь дочь, дочь же!..» — проговорил он себе с торопливостью, как бы убеждая себя, и с тою же торопливостью сказал вслух:

— Хорошо, Лена…

Такое ощущение было, будто выпустили из него, как из велосипедной камеры, воздух.

И только уже входя в комнату, видя, как одна за другой заповорачивались к ним от стола головы, спросил Елену еще раз:

— Так что, в другом чем-то окошечко это никак найти нельзя?

— Можно и в другом, — ответила Елена, показывая голосом, что ни о чем подобном больше говорить не намерена.Было бы в ком, — скаламбурила она со смешком и глянула на Евлампьева быстрым взглядом: все он понял?

11

Наледь на окне таяла, и талая вода затекала на прилавок, под стопки газет. Никакой тряпки на подобный случай у Евлампьева припасено не было, и он промокал волу носовым платком, выжимал его на пол себе под ноги и снова промокал.

В верхних своих шибках окно совсем очистилось, и сквозь мокро блестящее стекло было видно ни разу до того Евлампьевым не видимое отсюда грязно-сизое низкое облачное небо.

Утром, вставши, Евлампьсв не поверил глазам: термометр показывал всего лишь градус мороза. Это после ночи-то, в половине седьмого! Но когда вышел на улицу, то въявь ощутил, что градус, никакого мороза, весна прямо, и подумал еще: не оттепель ли? Теперь было ясно, что оттепель. А по телевизору, по местной программе, передавали вчера — десять мороза и усиление его к концу дня. Вот тебе, однако, и научные предсказания…

В дверь за спиной постучали. Постучали крепко, с хозяйской какой-то требовательностью, и она запрыгала на крючке.

Странно, кто бы это мог быть? Какой-нибудь товар привезли, вроде ручек-блокнотов? Но вроде бы недавно совсем, несколько дней назад, забросили их полным-полно.

Евлампьев открыл дверь — и его ослепило белым снежным сиянием, оглушило радостным, весенним гомоном птиц, веселым теньком капели с крыши киоска. Потом он увидел, что перед ним Маша.

— Ты чего это? — удивился он. И позвал: — Заходи сюда.

После полупотемок киоска никак невозможно было стоять на этом белом звонком свету.

Маша переступила порог, и Евлампьев закрыл дверь.

— Чего ты? — снова спросил он, и теперь его кольнула тревога.

Маша, случалось, после обхода магазинов, если обход этот заканчивался не поздно, заходила к нему — и чтобы идти вместе домой, и так просто, глянуть на него, — но никогда обычно не стучалась она в дверь, всовывалась, улыбаясь, в окошко и спрашивала: «Что, много наторговал?» — ей это доставляло почему-то удовольствие — увидеть его так вот, через окно, как все видели.

— С Алешкой я сейчас, Галиным сыном, разговаривала, — сказала Маша, и в голосе ее Евлампьев услышал затаенную растерянность.

— И что-то он такое непонятное… будто бы, говорит…

— Погоди, — перебил ее Евлампьев.Как разговаривала? Он что, приехал, что ли?

— Да нет. — На лице у Маши появилась повинная улыбка. — Ты мне о магинтофонной-то ленте говорил, как Ксюша отца упрекала, что достать не может… я и подумала: что, попрошу Галю, ходит там в Москве по магазинам — пусть посмотрит, есть — так пришлет, — Ну, и позвонила сейчас? — догадался Евлампьев.

— Ну да, позвонила. Набрала номер, так хорошо по автомату соединилось… взял трубку Алешка, здравствуйте, тетя Маша, а мамы, говорит, нет, она вчера к вам улетела.

— Как — к нам? — Евлампьев ожидал уже чего угодно, но только не этого. — Вчера? А что случилось?

— Так он и сам толком не знает. Ни его, ни жены его не было… Галя внучку — соседке вместе с ключами, и прямо на аэродром, на первый рейс, вещей даже толком никаких не взяла. Алешка говорит, соседка сказала, будто бы с отцом что-то….

— С Федором?

— С Федором, значит.

— Ага… — протянул Евлампьев. — С Федором… Ну что, поеду сейчас к ним. Пятнадцать минут осталось. Достою их да и поеду. Ты как?

— Да мне бы, наверно… — неуверенно проговорнла Маша.

— Да, — понял ее Евлампьев. — Лучше я один. Кто знает, что там у них… лучше без тебя, один.

— Домой зайдешь?

Зайти домой, переодеться, переобуться бы прежде всего — чтобы не в валенках по такой погоде, — конечно, следовало, но ноги у Евлампьева бежали уже в сторону трамвая.

— Да нет, сразу, — сказал он. — Сразу.

Маша ушла, он еле достоял эти оставшиеся пятнадцать минут, заставил, торопясь, окно щитом, перекидал с прилавка у окна в боковые его концы газеты, чтобы не замочило, закрыл киоск и, забыв замкнуть калитку, трусцой, трусцой, идти обычным шагом недоставало терпения, заспешил на трамвайное кольцо.

Галя, открывшая ему, не удивилась и даже не поздоровалась, будто она никуда не уезжала, не расставались они, думая, что, может быть, навсегда, и вообще виделись совсем недавно, только-только, нынче буквально утром.

— Проходи, Леня, — сказала опа.

Голос у нее был глух и бесиветен, словно это не она говорила, а некое механическое существо в ней.

Галя включила свет, и он увидел ее лицо. И испугался — в нем было нечто от голоса ее: та же тупая, заморожениая бесцветность, не лицо, а что-то неживое, бездушный пластмассовый слепок с него.

— Что с Федором? — спросил он.

— Паралич у Федора, — сказала Галя так же все бесцветно и глухо.— Соседка мне, наискосок вон что, вчера позвонила. Хорошо, телефон ей в Москве дала. Вечером, говорит, иду — дверь приоткрыта. Ну, мало ли что приоткрыта. То ли зашел только, то ли выходить собирается. А утром, говорит, в магазины направилась — опять открыта, да ровно так же, как вчера было. Ну, и заглянула. А он тут же возле двери и лежит, в руках сетка с бутылками, в самом деле, видно, выходить собирался. Ладно, не упал на нее, а то бы переранился весь. Всю ночь так лежал да до нее сколько…

Вон что! Вон что!.. Паралич, инсульт, значит… как у Матусевича. Но жив, судя по всему… жив, это после стольких-то часов без всякой помощи… жив все-таки.

— Где он? — спросил Евлампьев.В больнице?

Галя отрицательно помотала головой:

— Дома. Соседка, когда позвонила, в подъезде рядом у нее знакомые какие-то, от них, лучше бы, говорит, не везти, врачи там сейчас сидят, что скажешь? Я и сказала, пусть поприсмотрит, а я сейчас прямо на самолет. Зима, народу немного, долетела, видишь…

Евлампьев глядел на нее с состраданием и болыьо.

— Вон что, — сказал он теперь вслух.Вон что… — Ему хотелось сказать ей что-то такое, отчего бы ей сразу сделалось легче, лицу бы вернулся его живой, теплый цвет, чтобы она утешилась и оттаяла, но не было в нем никаких нужных слов, толклись внутри какие-то обрывки фраз, междометия какие-то, и не связывалось из них ничего складного. — Вон что… — повторил он. И сумел добавить: — Говорит?

Галя снова помотала отрицательно головой.

— Нет. Но все обещают, может наладиться: только правая часть отнялась.

Евлампьев потянулся к ней рукой и погладил по голове.

— Ничего, Галочка… ну что делать? Это ведь и должно так быть. Мы уже старые люди… что ж делать? Надо принимать как естественное.

Галя молча глядела на него из-под его руки, и в мертвом, бесцветном се лице ничего не переменилось.