Анатолий Королев – Искатель, 2019 №1 (страница 22)

Наевшись, мужичок тихо поблагодарил, отодвинулся от стола вместе со стулом и привязался виноватым взглядом к полу.

Григорий не торопил. Он знал, что «подследственный», если начнет рассказывать сам, будет более откровенным.

— Мне сказали, что вы психбольной, — несмело начал разговор незнакомец, — а вы мужик что надо. Вполне нормальный. Выходит, Сукачев взял меня на понт.

— Кто это Сукачев?

— Мент. Капитан.

— Павел Кирьянович?

— Он самый.

— Странно, — пожал плечами Григорий, — какой может быть интерес у Сукачева ко мне? Общего дела мы с ним не ведем.

— У него, может, и нет, но, как я понял, повышенный интерес проявляет к вам какой-то начальник из городской прокуратуры. Как мне показалось, Кирьяныч сильно боится его.

— И какая фамилия у этого начальника из горпрокуратуры? — как бы между прочим спросил Григорий, начиная смутно догадываться, о ком идет речь. От этой догадки у него вдруг стало очень тоскливо и одиноко на душе. Правда, чтобы доказать свое предположение, следует серьезно поработать юридически. Обстоятельства принимали весьма крутой оборот.

— Фамилию Сукачев не называл.

— Я тебе верю, — доброжелательно кивнул Григорий, — но что это за интерес к моей персоне у того начальника?

— Как «пел» Кирьяныч, начальник хочет, чтобы у вас окончательно крыша съехала и вы бы не гуляли на свободе, а получили постоянную прописку на больничной койке психиатрической лечебницы. Похоже, вы чем-то крепко ему насолили.

— Не насолил, а, кажется, просто мешаю ему, создаю лишние заботы, — раздумчиво обронил Григорий. — Нуда ладно, все это наши личные дела. Продолжай.

— Я все сказал.

— Но почему Сукачев, капитан полиции, взялся за это незаконное дело? — не сдержал своего возмущения Григорий.

— Я ж говорил, что, по моему разумению, Кирьяныч сидит на большом крючке у этого начальника. Он говорил, что этот начальник, сволочь, держит его за самое горло. Поверьте, мне самому все это не нравится. Но я вынужден был согласиться с предложением Сукачева, так как мне не хочется вновь идти на зону. Я там недолго протяну: в лагерях я заработал туберкулез легких и язву желудка.

— Но при чем здесь ты? И почему при отказе пойти на эту подлость ты можешь оказаться на зоне?

— Потому, что я тоже на крючке. У Сукачева. Я попался на квартирной краже. Вот Кирьяныч и подвесил меня. Я ведь форточник. Профессионал. А не какой-нибудь шантажист.

— Форточник?! Подожди-подожди, так не ты ли Сема-Уж?

— Я самый, — горделиво осклабился Сема.

— Наслышан, — с деланым уважением произнес Григорий. — Кто же не слышал в Москве о Семе-Уже, непревзойденном квартирном воре-форточнике! Говорят, ты можешь бесшумно пролезть в любую форточку, словно уж. И отмычками владеешь, как фокусник. Теперь я понимаю, почему именно тебя решили использовать против меня. Тебе ведь легко спрятаться. Это не о тебе ли ходит легенда, что воришка, когда в квартиру неожиданно вернулись хозяева, якобы сумел спрятаться в корпусе маятниковых часов, стоявших в прихожей, а когда хозяева прошли в комнату, незаметно улизнуть?

— Моя работа. — самодовольно улыбнулся Сема, показывая ряд гнилых зубов. — Я могу.

— А где ты у меня прятался? Не под ванной ли?

— Там, где ж еще! — продолжал улыбаться Сема-Уж.

— Да, мудро придумано, — озабоченно качнул головой Григорий, — под ванной только такой малыш и может поместиться: и не видно, и не догадаешься. Так сколько ходок у тебя к хозяину?

— Шесть, — сразу сник Сема.

— И не хочешь загреметь на нары в седьмой раз? Обвинить тебя можно в попытке кражи из моей квартиры. Судить будут как рецидивиста.

— Я это знаю, — совсем упал духом Сема.

— Да, я могу обеспечить тебе путевку в места суровые и строгие, годочков этак на десять. Говорю это тебе как следователь прокуратуры.

— Следователь прокуратуры?! — ахнул Сема и схватился за лову. — Вот это влип, как последний фрайер.

— Ладно, эмоции в сторону, — в голосе Григория появился металл. — Поработаешь теперь на меня, на справедливое дело. Тогда, может быть, и не попадешь на зону.

— И вы меня не сдадите в уголовку? — просиял Сема. — Я все для вас сделаю. Клянусь. Век воли не видать!

— Все будет зависеть от твоего поведения. А теперь слушай меня внимательно. Немного погодя, после того как напишешь объяснительную, позвонишь из моей квартиры Сукачеву. Он говорил тебе номер своего домашнего телефона?

— Говорил. Просил запомнить: двести двадцать шесть — шестьдесят шесть — девяносто девять.

— Отлично. Так вот, доложишь, что клиента, то есть меня, ты довел своими черными квадратами до истерики, что я бился головой о стену и твердил вслух, что сегодня же с рассветом отправлюсь к психиатру и все расскажу, попрошусь на лечение. Затем, мол, клиент уснул мертвецким сном прямо на полу в коридоре. И ты на некоторое время уснул под ванной. А когда проснулся, увидел, что клиент повесился. На брючном ремне, пристегнув его к трубе отопления в ванной комнате. Он якобы и сейчас там висит. Для правдоподобности добавишь, что язык у него вывалился, длинный и синий. Спросишь, что же делать дальше? Можно предположить, что он обзовет тебя кретином и прикажет немедленно смываться отсюда. И еще, полагаю, он скажет тебе, не откладывая, прийти в определенное место, где он тебя встретит и переговорит о том, как вам вести себя дальше. Здесь и кроется для тебя смертельная опасность. Сукачев постарается ликвидировать тебя как единственного и очень опасного для него свидетеля.

— Вы хотите сказать, что он пришьет меня?

— Не исключено, что у него возникнет такое желание. Пораскинь своим умом. Зачем ему оставлять тебя живым и вечно дрожать, что ты где-нибудь расколешься и выдашь его? И его арестуют за доведение человека, то есть меня, до самоубийства. Так что перспектива у него не сладкая.

— Что же делать?

— Не ходить на встречу с ним. Надо сделать так, чтобы он сам пришел ко мне в квартиру.

— Но он не пойдет. Зачем ему?

— Верно, просто так не пойдет. Тем более что здесь по его вине повесился человек.

— Что же ему сказать?

Григорий в задумчивости потер подбородок и предложил:

— Надо подкинуть ему такую информацию, перед которой он не устоит. Мне кажется, что этот капитан давно продал свою совесть: Вот мы и устроим ему испытание на порядочность. Дадим шанс не попасть в ловушку. Если у него осталось хоть немного совести, то он не попадет в нее. Скажешь ему следующее. Я, мол, Павел Кирьяныч, посмотрел тут по привычке и нашел в диване завернутые в тряпицу слитки золота. Десять штук. Удивительно, где это псих раздобыл их?! Не иначе у какого-нибудь нового русского конфисковал или кого сам ограбил. Что делать с золотом? Он может спросить: «А какой вес одного слитка?» Ответишь, что пять килограммов. На слитке, мол, написано — пять тысяч граммов и выдавлен двуглавый российский орел. Он должен поверить и вскоре заявится сюда.

— А если не поверит?

— Скажешь, что если золото не интересует его, то ты намерен поступить по своему усмотрению: прихватить пару слитков, больше трудно будет унести, и слинять в неизвестном направлении. На встречу же с ним у тебя времени нет. Уверен, что примчится. Наверняка ему захочется убить сразу двух зайцев, завладеть золотом и тебя как свидетеля прикончить.

— Меня?! — съежился Сема. — Но мне бы этого не хотелось.

— Не волнуйся, — успокоил его Григорий, — в обиду не дам. Как видишь, у тебя есть шанс избавиться от прессинга этого несчастного капитана и избежать зоны. Так что нужно постараться. Думаю, что у тебя получится. Говори с испугом, но уверенно.

— Задание понял, гражданин начальник, — невесело качнул головой Сема.

— Люблю сообразительных, — сказал Григорий и увел его в комнату. Включив свет, он усадил Сему за стол, дал ему авторучку, стопочку бумаги и приказал: — Напиши подробно, кто и с какой целью послал тебя ко мне и как ты действовал в моей квартире. В конце исповеди распишись.

— Но у меня всего четыре класса, — растерялся Сема, — почерк, как у курицы, и пишу медленно. Может, вы сами? А я подпишу.

— Нет, вернее будет, если ты напишешь своей рукой. А спешить нам некуда. В конце укажешь, что объяснительную писал в моей квартире, где был задержан на месте преступления.

— Как скажете, — вздохнул Сема и, прикусив кончик языка, принялся неуклюже и медленно описывать свою одиссею.

Чтобы не сбивать его с мысли, Григорий отошел к двери и сел на стул, на котором совсем недавно сидел оборотень майора Селиверстова. Немного расслабившись, он машинально взглянул на окно, закрытое шторой, и вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный и враждебный взгляд. Сквозь штору. «Неужели мне стало мерещиться? — подумал он беспокойно. — Кто может смотреть на меня сквозь плотную штору? Конечно, это плод моего перенапряженного воображения. Похоже, нервишки стали пошаливать». Чтобы окончательно прогнать от себя мысль о постороннем взгляде, он подошел к окну и резко отдернул штору. — От того, что он увидел за окном, у него перехватило дыхание. На жестяном водостоке сидел крупный, черный как сажа ворон. Чуть отведя голову в сторону, он пристально смотрел на Григория большим немигающим глазом. В глазу горел желтый огонек. Преодолевая жутковатое ощущение, Григорий махнул рукой на ворона. Однако мрачная птица, предвестник беды, даже не шелохнулась. Тогда Григорий, не помня себя от возникшей вдруг ярости, с силой ударил в стекло подвернувшейся вазочкой. Окно разлетелось вдребезги, и ворон, неохотно снявшись с места, лениво полетел прочь. Черная ночь тут же поглотила его. А вскоре откуда-то из ночной черноты до Григория донесся такой жуткий волчий вой, что у него мороз пробежал по коже.