Анатолий Клепов – Философия войны (страница 2)

— Опусти плечи, — сказал Пол негромко, не поворачивая головы.

Рейли покосился на него.

— Что?

— Плечи. Опусти. Тратишь силы.

Короткая пауза. Потом Рейли выдохнул, и плечи его действительно опустились на сантиметр-два. Дыхание сразу стало чуть ровнее.

— Откуда знаешь?

— Отец говорил.

Больше не разговаривали. Разговоры отнимают воздух, а воздух сейчас был дороже любых слов.

Команда «стоп» прозвучала внезапно, как всегда у Крокофорда, без предупреждения, без обратного отсчёта. Просто «стоп» — и все встали. Они находились на участке берега, где полоса суши между водой и дюнами сужалась до двадцати метров. Волны облизывали песок в нескольких шагах от строя. Вода была серой, тяжёлой, октябрьской.

— В воду, — сказал Крокофорд. — Все. До пояса. Стоять.

Никто не переспросил. Никто не замешкался, по крайней мере, внешне. Восемнадцать человек вошли в воду. Пол шёл прямо, не замедляя шага, хотя каждый следующий метр давался всё тяжелее. Вода была настолько холодной , что первые секунды мозг просто отказывался это принимать. Не больно — хуже. Тело получало сигналы, которые противоречили всему, что оно знало о выживании, и не знало, как на них реагировать.

Пол остановился, когда вода дошла до пояса. Стоял. Дышал. Считал секунды. Не вслух, внутри. Один. Два. Три. Это просто холод. Холод не убивает за тридцать секунд. Холод — это просто ощущение, а ощущение можно пережить.

Рядом стоял Хэнк. Лицо каменное, взгляд вперёд, на горизонт. Хэнк всегда так делал в трудные моменты: находил точку вдали и смотрел в неё, как будто там был ответ на вопрос, который сейчас задавал океан.

Гарсия стоял по другую сторону от Пола. Улыбка с его лица наконец исчезла. Не от страха, не от боли, а просто потому, что она больше не была нужна. Гарсия в воде был сосредоточен, собран, тих. Настоящий.

— Три минуты, — объявил Крокофорд с берега. Он стоял сухой, с руками за спиной, и наблюдал. — Считайте сами. Кто выйдет раньше — сдаёт снаряжение и идёт домой.

Три минуты в октябрьском океане по пояс в воде — это не то же самое, что три минуты в любом другом месте. Время здесь меняло свою природу. Первая минута была почти терпимой. Шок прошёл, тело начало адаптироваться, мозг переключился в режим выживания. Вторая минута была хуже. Ноги начали неметь снизу вверх, медленно и неотвратимо, как будто кто-то заливал их бетоном. Пол продолжал считать. Дышал медленно, глубоко, не давая панике получить хоть какой-то зазор.

На третьей минуте один из восемнадцати вышел из воды.

Пол не повернул головы. Слышал только шаги по мокрому песку и тихий голос Крокофорда: «Снаряжение сдать, пройти к автобусу». Без осуждения. Без насмешки. Просто факт.

Семнадцать остались.

После воды снова был бег — и это было почти хорошо, потому что движение давало тепло. Тело оттаивало медленно, неприятно, с покалыванием в пальцах ног и ощущением, что кожа не своя. Но оттаивало. Это тоже было важно знать: тело умеет восстанавливаться. Если ему не мешать — восстановится.

Потом были бревна.

Каждому бревно весом около шестидесяти килограммов. Держать над головой. Не опускать. Бежать.

Пол взял своё бревно, поднял, почувствовал, как плечи приняли вес, и побежал. Бревно было мокрым, скользким, неудобным. Оно не хотело лежать ровно, постоянно норовило сдвинуться в сторону. Пол каждые несколько секунд делал микрокорректировки — чуть влево, чуть вправо, не давая весу распределиться неправильно.

Хэнк бежал рядом. Он был ниже Пола на несколько сантиметров, и его бревно лежало чуть под углом — левое плечо принимало больше нагрузки. Пол видел это.

— Выровняй, — сказал он. — Левое плечо выше.

— Знаю, — сквозь зубы ответил Хэнк. — Работаю.

— Не работаешь. Выровняй.

Хэнк выровнял. Дальше бежали молча.

Гарсия бежал в пяти метрах впереди — ровно, ритмично, без видимых усилий. Пол смотрел на него и думал, что у каждого человека есть своя стихия. Место, где он перестаёт бороться и просто существует в полную силу. Для Гарсии этим местом, похоже, была боль. Не в садистском смысле, а в том смысле, что боль его не пугала, не ломала, не меняла. Она просто была частью пейзажа.

В восемь утра их накормили. Двадцать минут на еду. Быстро, молча, жадно. Еда была простой: каша, хлеб, горячий кофе в бумажных стаканах. Пол ел механически, не чувствуя вкуса. Тело требовало калорий, и он давал ему калории, как топливо в машину, без эмоций.

Рейли сел рядом и некоторое время молча жевал. Потом сказал:

— Сколько нас останется к концу, как думаешь?

— Столько, сколько нужно, — ответил Пол.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который имеет смысл. Всё остальное — гадание.

Рейли подумал. Кивнул. Продолжил есть.

За соседним столом Гарсия и Хэнк разговаривали вполголоса о чём-то своём. Пол не прислушивался. Он смотрел в окно на берег, на серое небо, на полосу прибоя, которая не прекращалась ни на секунду. Думал о первых трёх часах. О воде. О бревне. О том, что это было только начало, и самое интересное впереди. Где-то внутри было что-то похожее на спокойствие. Не уверенность, до уверенности было далеко. Просто спокойствие. Ровное, устойчивое, как тот самый гул океана за окном.

Двадцать минут закончились.

— Подъём, — сказал Крокофорд. — Вода ждёт.

Семнадцать человек встали.

К вечеру первых суток их осталось четырнадцать.

Трое ушли днём. Не одновременно, не драматично. Просто в какой-то момент каждый из них остановился, снял снаряжение и сказал слово, которое здесь означало конец: «Сдаюсь». Первым был Ковальски. Широкоплечий парень из Чикаго, который на тренировках выглядел одним из самых сильных. Он вышел из строя после третьего заплыва в холодной воде, молча, без объяснений, с таким лицом, будто принял решение давно и просто ждал подходящего момента его озвучить. Двое других ушли позже. Один — после бревён, другой — после пятикилометрового заплыва в полном снаряжении. Пол не запомнил их имён. Просто мозг в состоянии крайней усталости начинает экономить ресурсы, отбрасывая всё, что не является необходимым для выживания прямо сейчас.

Ночь пришла быстро. Осенний день на калифорнийском берегу короткий. Темнота наступала не постепенно, а как будто кто-то повернул выключатель. Только что было серое небо и серая вода, и вот уже не видно ничего дальше вытянутой руки. Прожектора на базе давали немного света ровно столько, чтобы видеть, куда ставишь ногу, и не больше.

Крокофорд объявил ночную программу без предисловий.

— Марш-бросок. Двадцать километров. Снаряжение полное. Время — четыре часа. Кто не укладывается — разговор отдельный.

Двадцать километров за четыре часа в полном снаряжении после пятнадцати часов непрерывных нагрузок. Пол пересчитал это в уме быстро. Пять километров в час, темп небыстрый, но с тем, что уже накопилось в мышцах и суставах, каждый километр будет стоить вдвое дороже обычного.

Они вышли в темноту.

Первые пять километров Пол прошёл в режиме, который давно выработал для себя — он называл его про себя «нейтралью». Не быстро, не медленно. Ровный темп, ровное дыхание, минимум лишних движений. Тело работало, мозг отдыхал настолько, насколько это вообще было возможно в данных обстоятельствах. Рядом шёл Хэнк, чуть позади — Гарсия. Рейли держался в метре справа, периодически спотыкаясь на неровном песке и каждый раз тихо чертыхаясь по-ирландски. Коротко, почти нежно, как будто ругался с давним знакомым.

На шестом километре начался подъём — пологий, но длинный, через дюны, где каждый шаг проваливался в мягкий песок и нога уходила вниз на несколько сантиметров, прежде чем находила опору. Это был самый изматывающий тип поверхности. Не крутой подъём, который проходишь быстро и забываешь, а долгий, вязкий, постепенно выжимающий силы, как вода из губки.

— Думай о чём-нибудь другом, — сказал Хэнк, не оборачиваясь.

— О чём? — спросил Пол.

— Не знаю. О доме. О еде. О чём угодно.

— Я думаю о песке.

— Это плохая идея.

— Согласен.

Они замолчали и продолжили подниматься.

Пол попробовал думать о доме. Получалось плохо. Дом казался далёким и ненастоящим, как декорация из старого фильма. Кухня с жёлтыми занавесками. Мать за столом с чашкой чая. Запах хвои от сосны, которая росла у крыльца. Всё это существовало в другом измерении. Там, где не было ночного песка, полного снаряжения и четырнадцати километров впереди.

Он переключился на отца.

Отец был другим. Отец был здесь, в каком-то смысле. Не как воспоминание, а как присутствие. Пол не был мистиком и не верил в загробную жизнь в том виде, в котором о ней говорят в церкви. Но он верил в то, что человек, который жил определённым образом, оставляет после себя что-то большее, чем просто память. Что-то вроде маршрута, отметки на карте, по которым можно идти, даже не зная, что именно ждёт в конце.

Отец прошёл через это. Стоял на этом же берегу, шёл по этому же песку, нёс снаряжение в темноте. И дошёл. Эта мысль была простой и конкретной, и именно поэтому работала лучше любой абстрактной мотивации.

На десятом километре упал Рейли.

Не споткнулся. Именно упал. Всем телом, без предупреждения, как подрубленное дерево. Пол услышал звук сзади и обернулся. Рейли лежал на боку в песке, снаряжение съехало набок, дыхание частое, поверхностное.

Пол вернулся. Опустился рядом.

— Коннор. Смотри на меня.