Анатолий Клепов – Философия войны (страница 3)
Рейли поднял взгляд. Глаза осознанные, не стеклянные. Это хорошо.
— Нога, — сказал Рейли. — Левая. Что-то с лодыжкой.
— Можешь встать?
— Не знаю.
— Пробуй.
Рейли попробовал. Встал медленно, с усилием, перенося вес на правую ногу. Левую ставил осторожно, проверял. Поморщился, но не отдёрнул.
— Ушиб, — сказал Пол, наблюдая за тем, как тот нагружает ногу. — Не перелом. Если бы перелом — ты бы уже не стоял.
— Ты врач?
— Нет. Но у меня был такой же ушиб два года назад. Болит сильно, идти можно.
— Замечательно, — сказал Рейли без всякого выражения.
— Иди рядом со мной. Если станет хуже — скажешь.
Рейли не ответил. Просто поправил снаряжение и пошёл. Пол шёл рядом, чуть левее, не вплотную, но достаточно близко, чтобы при необходимости успеть среагировать. Хэнк и Гарсия не останавливались, шли вперёд, держа темп. Это было правильно. Сентиментальность здесь была роскошью, которую никто не мог себе позволить.
Пятнадцатый километр был самым тяжёлым.
Не физически. Хотя физически тоже было тяжело. Тяжёлым он был потому, что именно здесь, в середине ночи, в середине дистанции, мозг начинал задавать вопрос, который он задаёт всегда в самый неподходящий момент: зачем?
Зачем ты здесь? Зачем это? Что ты доказываешь и кому? Отец мёртв. Он не увидит и не оценит. Мать дома. Она волнуется и не понимает.
Что-то поднялось из-под усталости. Само, без разрешения. Не мысль. Не решение. Просто запах. Кофе и жёлтые занавески. Октябрь. Пять утра.
То утро.
Он проснулся сам, без будильника. Сумка стояла у двери. Собрана с вечера, всё проверено дважды. На кухне горел свет.
Мать стояла у плиты. Уже одетая, хотя идти ей было некуда. Налила кофе, поставила перед ним чашку, села напротив. Не говорила ничего. Просто смотрела так, как смотрят на что-то, что скоро уйдёт и неизвестно когда вернётся.
Пол пил кофе. За окном было темно и тихо. Жёлтые занавески не двигались.
— Ты боишься? — спросила она наконец.
Он подумал. Честно подумал, прежде чем ответить.
— Нет. Не боюсь.
Она кивнула. Медленно, как будто проверяла его ответ на вес.
— Я боюсь, — сказала она просто. — Но это моё. Не твоё.
Он посмотрел на неё.
— Ты похож на него, — сказала она. — Не лицом. Вот этим. — Она показала на его руки, которые лежали на столе спокойно, без движения. — Он тоже так сидел, когда уже всё решил. Руки спокойные. Всё остальное — потом.
Пол не ответил. Не нужно было.
Она встала. Подошла к окну, поправила занавеску, хотя та висела ровно. Просто нужно было что-то сделать руками.
— Я не понимаю, зачем это, — сказала она, не оборачиваясь. — Не понимаю, что там доказывается и кому. Наверное, не должна понимать.
Пауза.
— Но я знаю, что ты дойдёшь.
Он встал. Взял сумку. Она обернулась — и в её лице не было ни слёз, ни просьбы остаться. Только что-то тихое и твёрдое одновременно.
— Иди, Пол.
Он шёл.
Мир не изменится от того, дойдёшь ты до финиша этого марша или нет. Ты устал. Ты мокрый. Тебе холодно. Можно остановиться. Можно сказать одно слово и через двадцать минут сидеть в тёплом автобусе.
Пол знал этот голос. Слышал его раньше. На других дистанциях, в других обстоятельствах. Знал, что он не исчезнет, если с ним спорить. Спор только давал ему силу. Единственный способ — не отвечать. Услышать, зафиксировать и пройти мимо, как мимо человека на улице, с которым не хочешь разговаривать.
Он прошёл мимо.
Шестнадцатый километр. Семнадцатый. Восемнадцатый.
На девятнадцатом километре Гарсия неожиданно запел. Негромко, почти про себя, что-то на испанском, медленное и ритмичное. Пол не знал слов. Не важно. Ритм был правильным. Он ложился в шаг, как метроном, и следующие несколько сотен метров группа шла под эту негромкую песню, и это было лучше любых слов поддержки, лучше любого инструктажа.
Двадцатый километр они прошли за три часа пятьдесят две минуты.
Крокофорд стоял у финишной отметки. Посмотрел на часы. Ничего не сказал. Только кивнул, коротко и почти незаметно. Но Пол видел этот кивок. И знал, что он значит.
Четырнадцать человек остановились у финиша. Четырнадцать из восемнадцати. Дышали тяжело, стояли криво, снаряжение на некоторых висело как попало. Но стояли.
— Два часа сна, — сказал Крокофорд. — Потом продолжаем.
Два часа. Пол лёг прямо там, где стоял, на песок, не снимая снаряжения. Закрыл глаза. Через тридцать секунд спал.
Два часа сна на мокром песке в полном снаряжении — это не отдых в обычном смысле слова. Это что-то другое. Тело отключается не постепенно, а сразу, как перегоревший предохранитель, и те несколько десятков минут, которые называются сном, на самом деле являются просто провалом в темноту. Без сновидений, без мыслей, без ощущения времени. Пол вынырнул из этого провала за несколько секунд до того, как Крокофорд скомандовал подъём, и первые две-три секунды просто лежал, глядя в ночное небо, пытаясь вспомнить, где он, кто он и что происходит. Потом всё встало на место — резко, как щелчок, и он сел.
Небо над берегом было всё таким же чёрным. Ни звёзд, ни луны. Только плотные облака и далёкий свет прожекторов, отражающийся от воды.
— Подъём, — сказал Крокофорд. — Все встали.
Четырнадцать человек поднимались по-разному. Гарсия — сразу, одним движением, как будто и не спал вовсе. Хэнк — медленно, с усилием, морщась от боли в плечах, которую ночной марш добавил к уже накопившемуся. Рейли — с помощью рук, осторожно нагружая левую ногу, проверяя её так же, как проверяют лёд перед тем, как ступить. Лодыжка держала. Пол видел это по тому, как Рейли выпрямился, не облегчённо, а просто спокойно, констатируя факт.
— Следующий этап, — объявил Крокофорд. — Командные упражнения. Разбиться на пары. Быстро.
Пол и Хэнк переглянулись. Без слов. Это была пара с первого дня, ведь они давно научились работать вместе так, как работают две части одного механизма. Не всегда согласно, не всегда мирно, но всегда эффективно.
Гарсия встал рядом с Рейли. Коннор кивнул. Остальные распределились сами.
Командные упражнения начались с того, что каждая пара получила задачу: протащить надувную лодку весом около восьмидесяти килограммов через полосу препятствий длиной в два километра. Полоса шла вдоль берега, включала в себя участки глубокого песка, несколько деревянных барьеров высотой по грудь, канаву с водой и финальный участок по колено в прибое.
Простая задача. Если бы это был первый час тренировки.
Сейчас, на вторые сутки без сна, после ночного марша и всего предыдущего, это была совсем другая задача.
Пол взялся за левый борт лодки, Хэнк — за правый. Посмотрели друг на друга. Синхронизировались молча, как это бывает между людьми, которые давно работают вместе. Взяли. Пошли.
Первые двести метров были терпимы. Лодка была тяжёлой и неудобной. Не в смысле физического веса, а в смысле формы: она не хотела лежать ровно, постоянно норовила накрениться в ту или иную сторону, требуя постоянных микрокорректировок. Пол следил за балансом, Хэнк — за темпом. Хорошее разделение труда.
На третьем барьере всё изменилось.
Хэнк поднял свой край лодки через барьер, движение правильное, с нужным углом, и в этот момент что-то в его правом плече издало звук, который Пол услышал даже сквозь шум прибоя. Не хруст. Что-то тише и неприятнее. Хэнк не вскрикнул. Просто остановился на долю секунды, и это была единственная внешняя реакция.
— Хэнк, — сказал Пол тихо.
— Продолжаем, — ответил тот. Голос ровный. Слишком ровный.
— Что с плечом?
— Продолжаем.
Пол не стал спорить. Перехватил лодку так, чтобы взять чуть больше веса на свою сторону, незаметно, без комментариев. Хэнк это почувствовал, покосился, но промолчал. Принял. Это тоже было частью их языка: иногда помощь выглядит как то, что ты просто делаешь, не называя это помощью.