Анатолий Клепов – Философия войны (страница 1)
Анатолий Клепов
Философия войны
Настоящее произведение является исключительно художественным вымыслом.
Все персонажи, имена, характеры, организации, места действия, события и инциденты, описанные в данном произведении, либо являются продуктом воображения автора, либо использованы в художественном контексте. Любое сходство с реальными лицами — живыми или умершими — реальными организациями, реальными местами или реальными событиями является исключительно случайным совпадением и не является намеренным.
1. В отношении имён и персонажей
Имена персонажей выбраны автором произвольно в художественных целях. Совпадение имён, фамилий, должностей или иных характеристик персонажей с реальными лицами является случайным и не подразумевает изображения, описания или характеристики каких-либо реальных людей.
2. В отношении организаций и учреждений
Любые упоминания организаций, государственных структур, военных подразделений или иных институтов в данном произведении использованы исключительно в художественных целях и не претендуют на точное описание реально существующих или существовавших организаций, их деятельности, политики или сотрудников.
3. В отношении событий
Все описанные события являются художественным вымыслом. Автор не утверждает достоверность описанных событий и не претендует на документальность произведения.
4. В отношении географических названий
Реальные географические названия, упомянутые в произведении, использованы исключительно для создания художественного контекста и не подразумевают изображения реальных событий, происходивших в указанных местах.
ГЛАВА 1. АДСКАЯ НЕДЕЛЯ
Пол Винстон проснулся в четыре утра — не от будильника, не от шума за стенкой барака, а от тишины. Именно она разбудила его: плотная, почти осязаемая тишина октябрьского берега, в которой не было ничего, кроме далёкого шума прибоя и его собственного дыхания. Он лежал на жёсткой койке, смотрел в потолок и понимал, что больше не заснёт. Тело ещё не болело — это придёт позже, — но уже было напряжено, как пружина, сжатая до последнего витка. Ждало. Знало, что ждать осталось недолго.
Сегодня начиналась «Адская неделя».
Он знал об этом давно. С того самого дня, когда впервые переступил порог базы «Коронадо». Знал теоретически: пять с половиной суток без сна, физические нагрузки на пределе возможностей, холод, грязь, вода, снова холод. Знал, что из каждого набора отсеивается больше половины. Знал цифры, факты, статистику. Слышал рассказы тех, кто прошёл, и тех, кто не прошёл. Читал отчёты, изучал методики, разбирал чужие ошибки с той дотошностью, которая отличала его с детства. Но всё это было знанием головы, холодным, аккуратным, разложенным по полочкам, как инструменты в ящике. А сейчас, в четыре утра, в темноте барака, это знание спустилось ниже — в грудь, в живот — и стало чем-то совсем другим. Чем-то живым и неудобным.
Пол повернулся на бок. С соседней койки доносилось ровное дыхание Хэнка Моррисона — его напарника, друга, человека, с которым они прошли достаточно, чтобы знать друг о друге то, что обычно не говорят вслух. Хэнк спал. Или делал вид, что спит — в темноте не разберёшь. Пол не стал проверять. Каждый имеет право натишину перед тем, что начнётся утром.
Он встал тихо, оделся в темноте, стараясь не греметь ботинками о металлическую спинку кровати, и вышел наружу.
Берег встретил его холодом и запахом соли. Октябрьское небо над Коронадо было чёрным, без звёзд. Плотные облака затянули его от горизонта до горизонта, как накидка, брошенная поверх. Где-то там, за темнотой, был океан. Пол слышал его. Ровный, низкий гул, который никогда не прекращался и который стал таким привычным за несколько месяцев, что замечаешь его только в полной тишине. Как сердцебиение. Как дыхание чего-то огромного и равнодушного, чему нет дела до человеческих планов и человеческих страхов.
Он достал из кармана фотографию. Потрёпанную, с загнутыми углами — носил её с собой с того дня, как уехал из дома. Отец смотрел с неё прямо и спокойно, как умеют смотреть только люди, которые уже всё решили и больше не тратят сил на сомнения. Капитан Джеймс Винстон. Военно-морской флот США. Погиб при исполнении. Полу было тогда двенадцать лет, и он не сразу понял, что значит «при исполнении». Понял позже. Постепенно. По частям. Как понимают всё самое важное в жизни.
— Я здесь, — сказал Пол тихо. Не молитва, не разговор с мёртвым, просто слова, произнесённые вслух, потому что иногда нужно услышать собственный голос в темноте, чтобы убедиться, что ты ещё существуешь. — Я дошёл до этого места. Сегодня начинается главное. То, ради чего я сюда приехал.
Фотография не ответила. Ветер с океана ударил в лицо. Холодный, жёсткий, пахнущий водорослями и далёкой бурей. Пол постоял ещё минуту, глядя в темноту, слушая океан. Думал об отце. Не о том, каким он был, а о том, каким он хотел бы его видеть сейчас. Стоящим здесь. Не убежавшим. Готовым к тому, что придёт с рассветом. Потом спрятал фотографию обратно в карман, застегнул куртку до подбородка и пошёл к бараку. Времени на сантименты больше не было.
Подъём объявили в пять тридцать. Резкий, без предупреждения, как всегда. Сирена разрезала тишину как ножом. Топот, команды, хлопанье дверей. Пол уже был одет и сидел на краю койки. Хэнк вскочил с таким видом, будто его выдернули из глубокого сна, хотя по напряжению в чужих плечах Пол не сомневался, что тот тоже не спал. Просто лежал. Ждал. Как и все остальные.
— Готов? — спросил Пол.
— Нет, — честно ответил Хэнк, натягивая ботинки. — Ты?
— Нет.
— Хорошо. Значит, нормально.
Они вышли на построение вместе.
На плацу уже стояли остальные. Восемнадцать человек, каждый со своим лицом и своей историей, каждый пришедший сюда по какой-то причине, которая казалась ему достаточной. Рядом с Хэнком и Полом встал Гарсия — Мигель Гарсия, невысокий, жилистый, родом из Техаса, из семьи, где военная служба передавалась от отца к сыну как единственный возможный и правильный путь. Гарсия улыбался. Всегда улыбался. Даже сейчас, в половину шестого утра, в начале «Адской недели», с лицом человека, которому нечего терять и есть что доказать. Пол не знал, была ли эта улыбка настоящей или просто маской, которую Гарсия надевал каждое утро вместе с формой. Но она помогала. Странным образом помогала.
Инструктор Крокофорд вышел перед строем. Среднего роста, сухой, с лицом, на котором время оставило не морщины, а порезы. Глубокие, чёткие линии человека, который видел многое и давно перестал удивляться. Он прошёлся вдоль шеренги медленно, не торопясь, глядя на каждого — не оценивая, а просто фиксируя. Это умение,видеть человека насквозь, без лишних слов и жестов, Пол замечал в нём с первого дня. Крокофорд не кричал без нужды, не унижал ради унижения, не играл в театр власти. Он просто делал своё дело. Это было страшнее любого крика.
— Господа, — сказал он наконец. Голос ровный, без повышений, без нажима. — Сегодня начинается единственная неделя, которая имеет значение. Всё, что было до неё — разминка. Всё, что будет после — следствие. Из восемнадцати человек, стоящих передо мной, до конца дойдут не все. Может быть, половина. Может быть, меньше. Это не угроза. Это факт, который вы должны принять прямо сейчас, пока у вас ещё есть время подумать. Потому что потом думать будет некогда.
Пауза. Ветер прошёлся по плацу, поднял мелкую песчаную пыль.
— Единственное правило: не лги себе. Тело всегда говорит «стоп» раньше, чем надо. Это нормально. Но если что-то глубже тела говорит «стоп» — слушай внимательно. Иногда это правда. Позор не в том, чтобы уйти. Позор в том, чтобы врать себе или нам.
Он остановился. Обвёл строй взглядом. Медленно, слева направо, задерживаясь на каждом лице ровно столько, сколько нужно, чтобы человек почувствовал: его видят. Не как номер в списке, не как тело в строю — а как человека, который пришёл сюда с чем-то своим и сейчас стоит на краю чего-то большого.
— Вопросы есть?
Молчание.
— Хорошо. Бегом марш.
И они побежали. Каждый со своей причиной, каждый со своим страхом, каждый навстречу одному и тому же рассвету над холодным октябрьским берегом.
Они бежали уже сорок минут, когда небо над океаном начало светлеть. Не резко, не красиво, как на открытках, а медленно и неохотно, словно сам рассвет не хотел видеть того, что происходило на этом берегу. Серая полоса у горизонта становилась чуть светлее, чуть шире, и в этом холодном свете восемнадцать человек в мокрой форме выглядели именно так, как себя чувствовали — измотанными, продрогшими и злыми.
Пол бежал в середине группы. Ноги работали автоматически. Он давно перестал думать о беге как о действии, которое требует усилий. Просто переставлял ноги. Один, два. Один, два. Песок под ботинками был мокрым и тяжёлым, каждый шаг давался чуть дороже, чем на твёрдом покрытии. Лёгкие работали ровно. Это было хорошо. Пока лёгкие работают ровно — всё под контролем.
Рядом тяжело дышал Коннор Рейли — высокий рыжеволосый ирландец из Бостона, который в обычной жизни, по его собственным словам, никогда не бегал дальше, чем до ближайшего бара. Это была шутка, конечно. Рейли был хорошим бегуном, длинные ноги, хорошая механика, но сейчас он страдал. Видно было по тому, как он держал плечи, высоко, напряжённо, расходуя лишнюю энергию с каждым шагом.