Анатолий Клепов – Философия войны (страница 11)

— Это ты философ, Винстон, — сказал он наконец. — Не я.

— Сам же спрашиваешь.

— Это разные вещи.

— Нет, — сказал Пол. — Это одно и то же.

Хэнк лёг, закрыл глаза. Пол смотрел на потолок.

За что он воюет? За страну? За идею? За тех, кто спит сейчас в домах на берегу и не знает об этом корабле?

Может быть. Но это звучало слишком красиво. Слишком правильно. Так не бывает. Такой ясности.

Он воевал за Хэнка, который боится воды и всё равно прыгает. За Стивенса, который торгуется за минуты и успевает на три минуты раньше. За Гарсию, который растворяется в тени и никогда не ошибается. За Родригеса с его неуместной улыбкой, которая на самом деле не неуместная. За всех семерых в предрассветном ангаре.

Это было меньше, чем родина. И больше, чем родина.

На обратном пути в казарму Пол зашёл в канцелярию. Взял лист бумаги, сел.

Долго смотрел на чистый лист.

Потом написал:

«Мама. Я жив, здоров. Работа идёт. Скоро напишу больше. Береги себя. Пол».

Он не написал о корабле. Не написал о трюме и о человеке с пустыми глазами. Не написал о татуировке якоря и о пленном, у которого была семья. Не написал о том, что агент три года изображал того, кем не являлся, и теперь не знает, кем является на самом деле.

Мать не нужно было знать всего этого. Ей нужно было знать только одно слово из этого письма.

Жив.

Он запечатал конверт. Отдал дежурному.

***

В казарме было шумно. По меркам этих людей, которые вообще-то шумели редко. Родригес рассказывал что-то с яркой жестикуляцией. Стивенс смеялся по-настоящему, не вежливо. Даже Ковальски сидел с ними, хотя ничего не говорил, просто сидел.

Хэнк разливал пиво по кружкам.

— Вовремя, — сказал он, увидев Пола. — Иди сюда.

Пол взял кружку. Посмотрел на своих людей, усталых, в мятой форме, с тёмными кругами под глазами, и подумал: вот оно. Вот это и есть ответ. Не красивый, не правильный, просто настоящий.

— За успех! — поднял кружку Хэнк.

— За успех! — повторили остальные.

Пол поднял свою.

— За тех, кто вернулся, — сказал он. — И за тех, кто когда-нибудь не вернётся.

Все замолчали. Секунда настоящей, не неловкой тишины. Потом Хэнк крякнул:

— Философ, чёрт возьми.

Все засмеялись.

Пол отпил. Поставил кружку. Сидел и слушал, как Родригес продолжает свою историю. Что-то про взрывчатку и морского котика, и это явно была байка, но все делали вид, что верят, и это тоже было важно.

Снаружи светало. Серое небо становилось синим, потом почти белым. Ещё час и взойдёт солнце.

Ещё один день.

***

Ночью, когда все уснули, Пол лежал и думал о сыне.

Не о реальном. Реального не было. О том, которого, может быть, когда-нибудь. Которого он назовёт Ричардом, в честь отца.

Я расскажу ему об этой работе, — думал Пол. Не о крови и не о трюме. О том, что честь — это не слово на плакате. Это когда прыгаешь в воду, даже если боишься. Это когда торгуешься за три минуты, но успеваешь раньше. Это когда стоишь в ангаре в пять утра и знаешь: рядом люди, которые не уйдут.

Он не знал, родится ли этот сын. Не знал, вернётся ли сам.

Но сейчас, в эту минуту, он был просто Полом Винстоном. Солдатом, который сделал работу. И который завтра, если нужно, сделает её снова.

Фотография отца стояла на тумбочке. Полковник Ричард Винстон смотрел в объектив. Спокойно, прямо, с лёгкой складкой между бровями, которая говорила не о злости, а о сосредоточенности. О том, что он думает.

Пол закрыл глаза.

За окном всходило солнце.

ГЛАВА 3. ПРЕДАТЕЛЬСТВО В ЮГО-ВОСТОЧНОЙ АЗИИ

Кабинет пах мелом и равнодушием.

Пол заметил это сразу, как переступил порог. В кабинете Ленстона пахло кофе, мастикой для обуви и потом. Потом людей, которые сами выезжали на операции, которые знали, как визжит сталь при попадании пули. Здесь ничего такого. Здесь пахло чистящим средством для столов, сухим воздухом кондиционера и теми невидимыми дезинфекторами, которыми обрабатывают помещения, где никто никогда не потеет.

Полированные стены отражали потолочные лампы. На подоконнике орхидея в горшке. Дорогая, ухоженная, с искусственной опорой для стебля. На стене портрет президента в тяжёлой рамке. На полу ковролин бежевого цвета, на котором не оставалось следов.

Пол не любил такие кабинеты. В них решали судьбы людей, которые никогда не сядут в этот полированный стул.

Полковник Моррисон сидел за столом, разложив перед собой папки с цветными вкладками. Ему было под шестьдесят, но выглядел на все семьдесят. Мешки под глазами, седая щетина, пальцы с пожелтевшими от никотина ногтями. Человек, который давно не держал оружия, но подписывал приказы.

— Майор Винстон. Садитесь.

Пол сел. Кресло оказалось слишком мягким. Он выпрямил спину, положил руки на колени.

Моррисон перелистнул страницу. Тянул время или собирался с мыслями. Пол не мешал.

— Задача следующая. — Он подвинул к Полу папку. — Юго-Восточная Азия. Оппозиционный лидер готов к диалогу, но нуждается в финансировании. Ваша задача — организовать передачу десяти миллионов долларов его представителям. Наличные разбиты на три части. Три передаточных звена. Каждое независимо. Каждое не знает об остальных.

— Сроки? — спросил Пол, открывая папку.

— Восемнадцать дней. Максимум.

Спутниковые снимки, досье на контакты, схемы маршрутов. Пол листал медленно, запоминал, не читал.

— Кто в группе?

— Вы старший. Четверо оперативников и лейтенант Андерсон.

Моррисон произнёс фамилию так, будто она должна была что-то значить.

— Его отец — сенатор от Техаса, председатель комитета по вооружённым силам. Сам лейтенант закончил Вест-Пойнт с отличием. Первое место в потоке по тактическому планированию. Это его первая реальная операция. Он будет учиться у вас.

Пол закрыл папку.

— У меня не школа, сэр. Мои ученики иногда не возвращаются.

— Приказы не обсуждаются.

Дверь открылась, и вошёл молодой человек. Лет двадцати пяти, подтянутый, в идеально отутюженной форме. Ботинки начищены до зеркального блеска. Короткая стрижка, чисто выбрит. Остановился у порога, щёлкнул каблуками, вскинул руку к виску.

— Лейтенант Андерсон по вашему приказанию, сэр.

Моррисон кивнул.

— Это майор Винстон. Ваш командир.