Анатолий Казьмин – Канцелярия Кощея (страница 69)

— Мы скоро. Девицу нашу кровушкой христианской попоим и вернемся.

Хозяин икнул, хотел было перекреститься, но вспомнив про христианскую кровь, отдернул от груди руку, тихо взвыл и бочком улизнул на кухню. А Маша в связи с налётом на царский дворец, вновь одетая в свой кожаный костюмчик, возмутилась:

— Вы, дедушка Михалыч совершенно не представляете себе образ жизни и быта настоящих вампиров. Из-за таких как вы и идут по всему миру клеветнические истории очерняющие благородный облик истинного дитя Ночи. Ну почему кровь должна быть обязательно христианской? Любая подойдет. И даже больше вам скажу, дедушка, основываясь на своем опыте, могу утверждать, что кровь мусульман и иудеев, как людей соблюдающих определенные правила приема пищи, гораздо вкуснее и полезней, чем кровь ваших христиан. А уж про некоторые племена, употребляющие только растительную пищу, я вообще умолчу, скажу только, что не зря они считаются деликатесом и рекомендуются в качестве оздоровительной диеты.

— Волнуешься, внучка? — понятливо спросил Михалыч.

— Немножко, дедушка, — поёжилась Маша. — Монарший двор всё-таки. Куртуазные шевалье, модницы фрейлины, интриги и дуэли на каждом шагу, шарман… А тут я, в таком вот сопровождении.

— Видал, внучек? — повернул ко мне голову Михалыч. — Мордами мы ей не вышли.

— Ой, ну при чем тут ваши светлые благородные лица, дедушка Михалыч? Просто засмеют ведь, если я в вашем обществе при дворе появлюсь.

Я немного обиделся:

— Машуль, а ты не перечитала своих любовных романов? Мы же не к Людовику какому-нибудь на приём чешем, а потолкаться, даже не при — а на дворе у Гороха. И чем вообще тебе наше общество не нравится?

— Нравится, нравится, — отмахнулась вампирша, задумавшись. — А ведь вы правы, мсье Теодор, для Гороха у вас вид вполне подходящий.

— Вредная у нас Машка, — пожаловался мне Михалыч. — Славных работников Канцелярии ни в грош не ставит.

— А мы, дед, закончим это дело и отдадим её кому-нибудь. Агриппине Падловне, например. Подучится маленько и будет дебеты с профицитами туда-сюда гонять. И никакие морды её смущать не будут.

— Вы, мясоеды, все поголовно злые, так и стараетесь бедную девушку обидеть…

— Не завидуй, Машка, не хорошо ить это.

В такой милой беседе путь до штаб-квартиры пролетел незаметно. Мы дважды нарывались на стрелецкие патрули, но Маша вовремя оборачивалась туманным облачком, совершенно незаметным во тьме, а мы с дедом стрельцов не интересовали.

Все наши были уже в сборе и я еще раз уточнил наш план:

— Итак, Аристофан, ты первый.

— Это… босс, я в натуре с одним бойцом внутрь просочусь за мечом, а остальная братва реально на улице ждать будет вдоль забора. Ну, кипеж там поднять, если чё или типа для прикрытия.

— А я, Федор Васильевич, — вставил Калымдай, рассовывая ножи по всей одежде, — с бесами буду. Пока Аристофан в подвалы пойдет, вместо него руководство отрядом на себя возьму.

— В натуре, — кивнул, соглашаясь, Аристофан.

— Отлично, — одобрил я. — А мы с Михалычем на царском дворе притаимся на всякий случай, а Маша займёт позицию где-нибудь повыше, наблюдать за общей обстановкой будет.

— Если что, Машка, — наказал дед, — кукуй семь раз, да с чуйством, душевно эдак.

— Ну, дедушка Михалыч… — насупилась Маша.

— Завязывай, дед, — вступился я за Машу. — Потом после дела прикалываться будешь.

— Давай, внучек, ругай деда, ругай, — обиделся Михалыч. — Все вумные такие стали… А скажи мне, умник, а ты запасные портки захватил?

— Ну что за намёки, дед? — теперь уже я обиделся. — С чего ты взял, что я испугаюсь?

— А я и вовсе не об ентом. Я ж знаю, что ты у меня — херой! А только, как Гороховские волкодавы тебя за мягкое место потаскают, ты так и будешь в порванных портках по городу щеголять да голым задом девок смущать? Ишь ты, какой у меня проказник, оказывается, Федька! На всё готов лишь бы внимание девичье к себе привлечь!

— Блин… Точно, там же собаки сторожевые…

— За нас не переживай, босс. Нас реально, никакая шавка не заметит.

— И то хорошо…

— Босс, так мы пойдем в натуре?

И бесы вместе с Калымдаем, посмеиваясь и поглядывая на нас, растворились во тьме.

— Дед, — вернулся я к животрепещущей собачьей теме, — вот только не говори, что ты еще не придумал, как проблему с волкодавами решить.

— Ага, — удовлетворенно закивал Михалыч, — значится, плохой у тебя дед? А как жареный петух в мягкое место клюнул, так сразу хорошим стал?

— Да хороший ты у меня, деда, просто замечательный! Только что это тебе сегодня мой филей покою не даёт? Ты у Гюнтера, что ли нахватался?

Михалыч возмущенно фыркнул, но я быстро, не давая ему слова молвить, а то сейчас начнется проповедь на полчаса, сказал:

— Ну, давай, выкладывай, что ты там от собачек припас?

Дед еще пофыркал немного, как ёж-альбинос над белой мышью в блюдце молока и, покопавшись в кошеле, протянул мне круг пахучей домашней колбасы.

На самом-то деле, тут вся колбаса — домашняя, а вот милой моему сердцу «Докторской» или хоть палочку сырокопченой днем с огнем не найти. Хотя, надо честно признаться, здешняя колбаса очень даже ничего, а жареные колбаски Иван Палыча так вообще шедевр кулинарии, но хочется иногда взять такой толстый кружок обычной вареной, да ляпнуть его на ломоть хлеба, а если еще и горчичкой умеренно сверху намазать… м-м-м…

Пардон, отвлёкся.

— Ну и что мне с ней делать? — я недоуменно повертел в руках колбасу, понюхал, примерился, открыл рот, но передумал. Не время сейчас для еды. — Хочешь, чтобы я съел её и дыхнул на собак, а те от зависти и перемрут? Или поделить её между псинками, а они за это меня трогать не будут?

— Посмейси мне еще Федька! Живо бери колбасу в руку и держи покрепче!

— Ну, взял, держу. И что теперь?

— А таперича, как попадем на царский двор, ить сразу начинай по нему кругами бегать и колбасой маши во все стороны. Все собаки за тобой кинутся, а я тем временем…

— Михалыч!

Отмщённый дед довольно похекал и уже вполне серьезно протянул мне небольшую склянку:

— На вот, сделай три махоньких глотка.

— Прямо выпить? — я недоверчиво и с опаской повертел в руках бутылочку с густой, будто масло, жидкостью. Кто его старого приколиста знает, еще подсунет касторки или отвар перца чили для поднятия настроения.

— И не сумлевайся, внучек! — заверил меня Михалыч. — Это — еликсир самого Готфрида Бранденбургского!

— Ух ты! Самого Готфрида?! А кто это такой?

— Да напарник мой по молодости, — отмахнулся дед. — Знатный алхимик был, золотые руки. Ежели надо свинец в золото превратить или философский камень из булыжника с мостовой сделать, а то и вечной молодостью какую-нить богатую старую дуру одарить, то лучше его, мазурика и не сыскать. Но вот, что на самом деле умел, так енто еликсиры всякие полезные составлять. Так что глотай, внучек, глотай.

— Шевалье, вы скоро? — спросила заскучавшая Маша.

— Эх, ладно, — решился я и сделал три быстрых маленьких глотка.

Ну а кто говорил, что эликсир или любое зелье должны быть вкусными? Это же не коньяк и не сгущенка. А жаль.

Откашлявшись и отплевавшись, я протянул склянку Маше.

— Ну что вы, мсье Теодор, — улыбнулась она, демонстрируя мне клыки как у известной киски Багиры. — Меня собачки и так любят.

— Ага, — хихикнул Михалыч, — так любят, что от одной улыбки с воем разбегаются. Ну что, пошли ужо?

— На, Михалыч, сам-то не забудь глотнуть эликсиру своего, — я вернул деду склянку.

— А мне-то зачем? — удивился дед, бережно пряча бутылочку в кошель. — Я еще вчера у Кощея-батюшки на нас с тобой оберегов заговоренных взял и от собак, и от волков, и от прочей живности.

Вот не могу я при дамах материться, даже когда очень хочется, как сейчас.

До дворца мы добрались без происшествий, на стрельцов не нарвались, да и с внешней стороны царского забора патрулей не было видно, зато бесы уже были здесь. Я их и не увидел, только догадался об их присутствии, услышав тихий шепот Калымдая:

— Федор Васильевич, у задней калитки телега стоит милицейская да стрельцы и ментовские и царские кучкуются. Телега сеном заполнена, видать опять скрытно участкового привезли к Гороху. Вы уж поосторожнее там.

— Угу, спасибо, — шепнул я в ответ, вздыхая про себя.

Не везет и всё тут. За Никиту я рад, конечно, что он выздоровел, но как же он сейчас не к месту тут оказался.

— Машуля, — я обернулся к нашей грозной вегетарианке, — перенеси нас через забор куда-нибудь в тихое местечко.