анатолий казаков – Река Ангара – река Леметь (страница 3)

Август рассказывал как умел:

– Я фас, Степан, долгё искать. У нас, в Германии, можьно найтить людей со всьего мира. Ты спас меня, Фьёдоров. Спасибо за жизнь! У меня семья, я счастливый чьеловек.

После этих слов немец начинал плакать, затем под хмельком снова начинал говорить одни и те же слова. Видя немца уже пожилым, Степану почему-то казалось, что перед ним сидит по-прежнему тот же фашистёнок, из тех уже таких далёких годов, только краску на голове сменил. Васильевич обнимал немца и говорил:

– Ну, чё поделашь. Такая судьба нам выпала, стало быть. Не думал, не гадал, что вот так свидеться-то нам, едрёна корень, придётся. Ты, немчура, не плачь. Ты кто тогда был? Подросток, считай. А у нас, в России, не принято младое племя забижать. Пойми ты! Дурья твоя голова. Хотя, говоришь, семья у тебя в Германии, счастливый человек ты! Ну, тоды не дурак ты, а напротив, умный. Семью создать – энто, паря, великий труд по жизни. Сколь ни живи человек, ничё неясно, факт.

Немцу по нраву пришлись братское пиво, водка и Степанов самогон на кедровых орешках. Старый сибиряк с Клавдией отведали немецких консервов и какую-то долго хранящуюся колбасу.

Через неделю немец уехал, когда прощались, два старика плакали так, что Клавдии пришлось успокаивать их изо всей силы, а Степан Фёдоров пропил и вторую неделю и закончил пить, потому как всё питейное закончилось и надо было снова ставить брагу.

Сын привёз целую грузовую машину чурок, и надо было колоть дрова. Степан пробовал. Расколет одну, вторую, стоит за спину держится, весь потом обливается. Клавдия говорит:

– Иди, Стёпушка, в дом, телевизор погляди. Дети на выходные приедут, дрова переколют.

Вспомнила в эту минуту Клавдия, как недавно показывали по телевизору одну женщину, она рассказывала, что когда к ним в посёлок привезли военнопленных немцев, то наши русские женщины подкармливали их. Степан, глядя на телевизор, тогда с волнением произнёс:

– Вот едрить твою.

Иногда он, сильно волнуясь, говорил:

– Жизнь прожил и дивлюсь нашему народу. Сколько сволочей видел, но большинство-то хороших людей. Так вот, ежели где появляется хороший человек-начальник, не на словах, а на деле за народ, такого обязательно сожрёт падлючее меньшинство, и поставят такого, которого им надо. И все повозмущаются, и на том дело закончится. А мне обидно, что мы такие. Вроде бы заступ прими, народ, за праведного человека! Нет, поговорят, хороший, мол, был человек, и всё. Вот с этим я никогда не соглашусь, что молчать надо, да сколь из-за этого страдал сам. Жаль мне хороших людей, а плохим-то на хороших наплевать, лишь бы им всласть дали. Одно радует, что помнят люди добрым словом хороших начальников. Иван Иванович Наймушин, яркий пример тому, жаль до смерти, что на вертолёте разбился. Хошь и печалюсь я шибко за затопленные деревни, рана на всю жизнь, факт, но Иван был хорошим мужиком, чё зря говорить. Лично довелось поработать. Глыба, не человек, ведь возглавлял самый мощный в стране Братскгэсстрой. Понимал всех, и нас, бурундуков, тоже. Ты, Клава, знаешь эту мою оказию. Одному стукачу морду набил, так чуть не посадили, и правильно, что набил, мужики потом спасибо сказали, таких не перевоспитаешь, ну, может, один только на миллион станет по совести жить. Такое тоже допускаю, жизнь сложна.

Клавдия видела, как после её слов Степан оставил затею с дровами. Попросил, войдя в дом:

– Ты, Клава, тройным одеколоном спину мне натри, хорошая штука. Легше будет, ежели отдубит спинушка, веселее жить.

Потом, повернувшись лицом к жене, добавил:

– Вот бережёшь ты энтот тройной одеколон, запас сделала немалый, а я ведь не притрагиваюсь к нему. Значит, не такой уж я пропащий.

Подмигнув жене, Степан, поднявшись на крыльцо, отворил дверь в дом. Клавдия с любовью глядела на мужа и улыбалась…

Река Ангара – река Леметь

Тётя Дуня косит траву, не позволяет ей вырасти даже до двадцати сантиметров. Клевер очень любят коровы, если Евдокия не выкосит этот участок, то его скосит другой деревенский житель.

Однажды тётя Дуня даже поругалась с двоюродной сестрой именно из-за сена. Всегда была спокойной, но тут вывели. Она никогда не косила чужое, наоборот, лучше уступит земляку, такой породы человек. Все искали покосы поближе, она же уходила подальше, чтобы никому не мешать. А тут двоюродная сестра словно с цепи сорвалась, удержу у неё сроду не было, крепкая ругань была, на всю округу, без мата, но крепкая, с применением многих диалектных слов, коими так богата наша Отчизна.

Я уже всего не упомню, мне было лет десять, а то и меньше, но точно помню, что о сене шёл спор. Про двоюродную тёткину сестру знал, что она плохо разговаривает, по родове передалось. Знал и её отца, дядю Васю, он был родным братом моей бабушки Татьяны Ивановны, знал, что сын дяди Васи сгорел в танке в Великую Отечественную. Дядя Вася сам воевал, был очень простым, тихим человеком, прошедший через самое страшное за всю историю человечества горнило войны. Глядя на него, ни в жизнь не поверишь, что он был отважным солдатом, имеющим боевые награды: всегда с улыбкой на лице и потрясающей человеческой скромностью, такой неприметной, но она согревала всех земляков. Это идёт изнутри, это во все века на Руси необъяснимо. Встретится дяде Вася на пути женщина беременная (много было раньше на деревне беременных), – так обязательно скажет он ей простые слова:

– Ну вот, скоро в нашей деревне новый житель появится, и тебе, мама, будет веселее жить на белом свете.

Голос у него был с хрипотцой, но какой-то такой родной для всех окружающих. Ответит землячка:

– Так, дядя Вася, всё так. К вам будет бегать, вы только научите корзинки плести.

– Корзинки – обучу, жаль, горшки глиняны не обучился делать. У нас в соседних деревнях делали ране горшки, мы у них брали, а наша деревня лаптями славилась, вот те и торговля. Ране у нас камень белый добывали, тяжёла работа, ну, будет об энтом. Ты, главное дело, Сергеву свому ночью выспаться дай, он топерь за вас двоих роботат, да вряд ли уснёт рано, знамо дело, вон ты кака румяна уродилась.

Хорош был деревенский говор дяди Васи. Слово «теперь» на деревне старики говорили «топерь», «Сергею – Сергеву», «своему – свому», меня все называли Натолием, заменяя букву «А» на «Н», и мне всегда казалось, что я знаю два языка.

Смотришь, после разговора с дядей Васей засмеялась женщина и пошла с улыбкой на лице, словно освещая всё вокруг, словно трава вокруг ещё зеленее стала, птички живее стали петь, облака на небе белее стали. Беременная женщина красива и божественна – так оно всегда и было, нечего красоту эту замалчивать…

Или, к примеру, самую ворчливую старуху на деревне увидит дед Василий, которая всех осуждала, и вот чудо – злая старуха вмиг преображалась, улыбалась, а отходя от дяди Васи по делам, говорила:

– Вот это человек! Боле ничё не скажешь.

Маяла его, сердешного, одышка, ещё с войны привязалась, сторожил в колхозе, плёл большие двуручные крепкие корзины, их охотно закупали колхозы. Мне всегда казалось, что каждое дяди-Васино слово отдаёт такой загадочной древностью, которую мне никогда не понять. Старики говорили, что через нашу деревню проходило войско Ивана Грозного. И вот, глядели мы, мальцы, на Леметский храм 1720 года постройки, где ступали ноженьки святого Серафима Саровского, на старые могилы, и, ещё не понимая ничего, были ко всему этому большому сопричастны.

Эта самая древность была обозначена в языке, скажет, бывало, дед Василий: «оторый бай нет», разве можно понять, а меж тем я, даже маленький, понимал, что такими словами говоривший человек соглашается с услышанным или увиденным.

Дядя Вася после войны ещё долго жил в старой избе, жена померла рано, один поднимал дочерей и только в семьдесят четвёртом году нанял шабашников. Дочери варили работникам суп, пекли пироги, много ставили квасу, чтобы напоить плотников таким нужным в жару народным напитком. Дядя Вася всё ходил вокруг строящегося дома, шутил и просто, по-доброму разговаривал с работными людьми, те полюбили деда-фронтовика, по их улыбкам и разговору, это было видно мне, конопатому мальчишке. Довольно быстро поставили новый дом, переехали из старой избы в новую – напротив, через дорогу. Перед тем как покинуть старую избу, дядя Вася помолился, думаю, в этой молитве вспомнил седой старик и свою любимую жену и сына, сгоревшего в танке, вышел из старой, покосившейся избы в слезах, я помню эти слёзы, тогда мне, мальчишке, стало так жалко дядю Васю. На прощание он подарил каждому строителю дома по корзине.

Новый дом был довольно большой по тем временам. И вот сидит фронтовик в кирзовых сапогах на большой лавочке, сапоги меж тем всегда начищены до блеска, стены дома радуют глаз, брёвнышки один к одному сложены, белые-белые, рядом большущая русская печь, ухваты, на полу много чугунков. В просторной избе сидит дед, улыбается, на нём новая рубаха и новые штаны, а завидев меня, робко переступившего порог, тут же весело здоровается и угощает яблочками. Я чуть погодя несусь к бабушке порадовать её подарком от деда Васи, и это ничего, что из некоторых яблочек «вылазиют» червячки, главное, что бабушка «напекёт» пирогов с яблоками.

Три дочери дяди Васи так замуж и не вышли, но была внучка, которую все называли Панка, почту разносила по деревням, и он в душе был рад этому очень. Мужиков, как известно, всегда острая нехватка, а после страшенной войны и подавно. Так вот его дочь Настя и нагуляла дитя, работала трактористкой, отчаянная такая. Поначалу на деревне её осуждали, а потом и полюбили Настино дитя. Вот вам и ответ тем, кто боится рожать. Панка вышла замуж, родились у неё двое ребятишек, и семя дяди-Васино дало всходы, продолжилось, тем самым укрепляя нашу Россию.