анатолий казаков – Река Ангара – река Леметь (страница 4)

Пришёл как-то к бабушке в гости дядя Вася, всегда приходил, когда мы с мамой приезжали, обычно в новой телогрейке, он её только на праздники надевал. Выпьют водки, закусят маслятками с картошкой из русской печи. С мамочкой её, как дочку дяди Васи, тоже Настей звали, мы обегали с утра окрестный лес, маслят после дождя было много, но попадались и белые грибы, подберёзовики с подосиновиками, конечно. Утром в лесу холодно было, а потом так ужарели, что даже пироги есть не стали, и насилу допёрли полные грибов корзины. Перебрали грибы, и вот мама надумала в чугуне потушить маслятки с картошкой, добавила лука с грядки, вкусно получилось. Бабушка так никогда не готовила и, глянув на дочь, улыбнувшись, наворачивая на букву «ц», сказала: «Цудацка ты¸Настя! Эк, что надумала!»

Запомнился дяди-Васин короткий рассказ о войне: «Бомбили сильно немцы, а мы реку в городе форсировали, знамо дело, немецкие снаряды в реку попадали, рыбы всплыло – уйма, да кака крупна, те которы рыбаки ринулись вытаскивать рыбку-то, их, сердешных, снарядами убило, рыбы этой вплывшей было действительно много, а солдат наших, погибших на переправе, столь загибло от бомбёжек, что, наверно, во всей этой реке рыбы столь не наберёшь, если даже всю реку вычерпать, вот и порыбачили. А мы тоды в мечту ударились, де, опосля боя рыбки варёной поедим. Не вышло отведать рыбицы, наступали, неколи было. Эх, сэсто (сколько) робят погибло. Топерь мир, ешь рыбы, сколь нутру надобно. У нас в речке Лемети махонька рыбка, у вас, в Ангаре, много разной рыбы: таймень, омуль, хариус, – племяш Сергей сказывал, солёну привозил, скусная, чего говорить, богата Сибирь, а я и таких рыб николи не слыхивал, сказывали на фронте про сибиряков, хорошие воины, я воевал с ими, довелось, добрые, сильные, метко стреляют эти робяты».

Дядя Вася тут задумался немного, прокашлялся по-стариковски, зачерпнул из чугунка деревянной ложкой вкусного ёдова, мама тут же налила дяде и себе по рюмке водки и весело сказала:

– Давай, дядь Вась, ахнем!

Дядя Вася, улыбнувшись, сказал:

– Молодец, Настя! Нежадная ты! Всю зарплату сибирскую на земляков изведёшь. Старики тебя всё вспоминают, любили тебя, плакали которы, коли уехала в Братск.

Мама, улыбнувшись, ответствовала:

– А чё, дядь Вась, экономить, работаем, строим город, весело у нас.

Выпили, снова закусили, дед Василий продолжил речь:

– О чём, бишь, я, а, про рыбу, мы не на Ангаре, у нас селёдку солёну привезут, мы и рады, кто в воде опосля отмачивает, я так режу по кусочкам, да под водку вроде идёт ничаво, главное, с картошечкой горячей дело идёт. Я редко ныне выпиваю, как отведаю вино, так после отдышка окаянная душит, мужики наши деревенские обижаются, коли отказываюсь с ими выпить, не понимают, что хвораю, не докажешь. Ране так не пили всё же, а коли было шибко пить, робота. А всё одно – велика у нас страна, ладно, у нас речка, лес, всё родится, а вот проедешь чуть – и нет леса, речки, там степи, бывало, и земли неплодородны. Чё тоды делать? А и там наш народ ставил деревни, промыслом выживали, горшки делали. Вот ведь оказия жизненна, так оне горшки, посуду делали… Плохо, когда земля неплодородна. Всяко было, да у реки жить всё же полегше буит. Рыбки наловишь, в баньку воды натаскашь, трава под сенокос добрая, весною дров нанесёт опять же речкой.

В нашей деревне, водка ли это, коньяк, вино – всё называли почему-то вином, а большие бутылки с вином – «бомбой». Мне вспомнилось, как после армии я приехал к бабушке с тётей, работал я тогда сварщиком на отопительном заводе, зарплата четыреста рублей, зашёл в сельский магазин, гляжу, очередь, все покупали селёдку. Если покупаешь водку, то в нагрузку давали этой очень солёной селёдки, а без селёдки водку не продавали. Взял я тогда четыре бутылки «Пшеничной», надо было угостить деревенских друзей, и вдруг вижу, накладывают селёдку в нагрузку, я заплатил за селёдку, но брать не стал, в очереди люди ахнули, какой, мол, богатый из Братска к Данилиным приехал. Новость эта долетела быстрее, чем я вернулся в дом. Тётя Дуня тогда говорила мне:

– Цудак-целовек! Мы бы отмоцили в водицке и поели бы селёдоцки, кошкам бы дали. Пошто не взял? Неприспособленные к жизни вы, городские.

Спасибо тебе, память, благодаря дорогому дяде Васе вспомнил про покупку селёдки. Уважаемый на деревне фронтовик всегда интересовался, как строится молодой Братск, мама обычно говорила: «Вкалываем, дядя Вася».

В деревенском доме всегда убрано, чинно разговаривают любимые люди, каждый уголок дома дорог, всё в нём родное, под лавкой корзины с хлебом, по двадцать булок за раз покупали, хлеб стоил копейки. Так делали все, кормили скотину.

…В обед пригнали к речке коров, называлось это место «стойло», бабушка сходила, взяв с собою хлеб, подоила корову. Теперь же сидела на лавке, слушала разговор дяди Васи с мамой, была до смерти рада такому гостю, а когда ей наливали рюмку, громко говорила: «Не, не, мне только хлебок, боле не буду, мне вецером скотину убрать надо, а то повалюсь пьяная, цаво делать буите, цудаки». В корзине под лавкой лежат и яйца, бабушка пойдёт в воскресенье продавать их на базар, пять километров пешком, до районного посёлка, бывало, но и подвозили её, много было шофёров в округе, слава богу, подросли мальчишки военного и послевоенного времени. Тех ребятишек, у кого отцы погибли на войне, старики наши называли «сердешники»…

Снова заработала память, рядом течёт речка Леметь, она небольшая, но ребятишки находят места и поглубже и с огромной радостью, светящейся в глазах, купаются. Купаюсь с ними и я. Тут же большими корзинками ловкие деревенские парни ловят мелкую рыбу, и когда рыбы стало на жарёху, смотришь, уж побегли ребята, те, которые поменьше, за яйцами, хлебом, луком, большой сковородой. И вот уже молодой шофёр Михаил, который недавно женился, жарит полную сковороду этой мелкой рыбы, добавляет после лук и яйца.

Мы все сидим у костра, дуем в ложки, обжигаем губы, хвалим чудную еду. Дел у ребятни каждый день много: собираем в лесу землянику, она мелкая, никак не удаётся её набрать, потому как сразу съедаем, а принести бы её домой – да с молочком… Но где столько терпения взять? Сели на полянку, поделили ягодку да съели. После набираем колхозного гороха на поле, бабушки хоть и поругивают, мол, колхозный горох-то, но как-то не шибко злясь. Чуть отдохнув, бежим в колхозный сад, там набираем яблок, приносим полные рубахи, бабушки на этот раз хвалят, потому как яблони садили родители деревенских детей, то бишь колхозники, и рвать их разрешалось. Делаем свистульки, купаемся в пруду и всему рады…

Много детей тогда было на деревне, рожали женщины, не боялись, а чего с коровой бояться? Достойно и славно работали колхозы, местные газеты трубили о достижениях, и они ведь на самом деле были. Едут друг за дружкой комбайны на уборку зерна, как же глядеть на такую картину гоже! В душе возникает надёжность, что с голода не помрём, когда так героически родители трудятся на земле. Да, трудились героически, я видел это своими, тогда ещё хорошо видящими, глазами.

…Везёт нас с другом Вовкой на бортовой машине его отец – дядя Володя Молодцов. Полный кузов зерна, так приятно смотреть на зерно, Божье оно, и вот чудо, прямо возле дороги стеклянные банки с водою стоят!.. Попили холодненькой и дальше поехали.

О голоде часто вспоминали бабушки, которые в наш дом приходили по вечерам, пили чай, говорили о жизни. Люди деревенские были потрясающе сильными, такое не спрячешь. Помню, сын нашего соседа дяди Серёжи, Славка, залез на столб до самых проводов и вдруг упал, полежал маленько, поднялся и побежал дальше играть с ребятишками, я напугался, а бабушка моя сказала:

– Эт вы, городские, слабые, а наши железные, ницаво с ним не буит.

Помню, заболел сильно живот у Саши, другого сына дяди-Володиного, который нас на машине с Вовкой катал, маму мою позвали, городская, мол, выручай, мама дала Саше угольных таблеток, и вот чудо, Сашка вскоре отудобел и побежал купаться на наш любимый пруд. А мы как раз купались, и только выскочили из пруда. Саша был нас постарше, он аккуратно снял свои чёрные брюки, так же аккуратно сложил и положил на траву, а затем нырнул в пруд и долго не выныривал. Под водой он проплыл весь пруд, и, когда вынырнул, мы что-то закричали радостное, а я всё глядел на Сашины штаны, у меня так по стрелочкам укладывать брюки не получалось…

Едва подсохнет трава, как тётя Дуня тут же сильно стянет верёвками огромную и тяжеленную вязанку порою ещё сыроватого сена, и моя мамочка Анастасия Андреевна, приехавшая из далёкого сибирского города Братска в отпуск отдохнуть, тащит эту вязанку на большую гору, где за прирезками и усадами стоит её величество – и впрямь кондовая деревня. Евдокия провожает маму усталым взглядом. Дуня божественно красива, но не замужем – всё не стихнут кровавые отголоски Великой Отечественной войны: девушек много, мальчишек мало. И когда они, эти девчонки, вырастали, наступала пора выходить замуж. А где взять молодых мужиков? Побило их, сердешных, на окаянной войне. Таких, как моя тётя Дуня, не вышедших замуж, было по нашей России великое множество. А ведь она могла быть счастлива, как другие, которые вышли замуж, – я теперь понимаю частую тоску в её глазах. Если бы жила тётя Дуня в городе, может, и встретила счастье своё, но в городе Братске она пробыла недолго, повозилась со мною, маленьким, бабушка её позвала, и уехала, так и осталась незамужней.