анатолий казаков – Река Ангара – река Леметь (страница 2)

И вот сидят два молодых человека на лавочке, налюбоваться друг на дружку не могут.

– Клава! Милая Клава! Бедные мы, конечно. Но страна-то, вишь, поднимается. Ежели мы с тобой будем ждать, коли подымется, состариться можно.

Степан улыбнулся, обнял покрепче невесту и поцеловал.

Свадьбу гуляли всей деревней, как и было принято в старину. На картошке, квашеной капусте, рыбе, грибах, браге и самогонке свадьбу спроворили, самогон не больше двадцати градусов был, на мёрзлой картохе, не на сахаре, сахар-то – роскошь. Да поросёнка одного забили в честь этого дела. Теперь председателю думай, как отчитаться за мясо, ничего, придумает, на то он и председатель.

А страна действительно поднималась по всем направлениям. И вот война! Клавдия через два месяца должна родить ребёнка, а ей, сердешной, предстояло провожать мужа на войну окаянную. Бабы бегут по краешку берега Ангары, рёв на всю округу страшенный стоит. Бежит и брюхатая Клавдия, детишки вокруг плачут, ветхие старухи кричат на баб: «Пошто вы детей-то пужаете? Эк, растрезвонили. У, окаянные».

…Мужики отплывали всё дальше, все хмельные, но суровые. Сибиряки! Сибиряки! Сколько же вас, родимых, полегло потом в страшной мясорубке!

Степан воевал и думал: кто же у него народился на божий свет? Писем пока не было, сплошные переброски. И только, когда ранило, в госпитале узнал, что родился у него сын и что назвала Клавдия его Алёшенькой, в честь отца мужа. В госпитале холодина, хоть и топили. Те, кто из южных краёв, шибко мёрзли, Степану было всё же привычнее.

Когда под самой Первопрестольной одолели фашистов, все без исключения с облегчением вздохнули, вздохнул и Степан. В окопе в часы затишья думал: «То, что выживу, в это поверить сложно. Вон уж сколько новеньких прислали, а первые мои боевые сотоварищи лежат все на земле нашей. После бомбёжки, обстрелов окаянных многих присыплет землицей, и хоронить не надо. Меня ведь тоже присыпало, и ежели бы случайно не отрыли, червей бы точно кормил. Ну, теперича хошь знаю, что Алёшка растёт. Подрастёт когда, будет мамане вёдра помогать таскать в телятник. А ежели возвернусь, то Клавдию свою буду любить сильнее прежнего. Любовь, она не только, чтобы с бабой спать. Тут душа человеческая наружу шибко видна, да так видна, что без следователей всё понятно, хотя яснее ясного, что ничего непонятно, и сколь ни живи на белом свете, всё одно удивительно всё энто дело».

Два серьёзных ранения пережил за войну сибиряк, оба раза лежал в холодных госпиталях. Когда становилось легче, помогал отапливать госпиталь, врачи ругали, де, слаб ещё. Но не могла глядеть сибирская душа Степанова на то, как порой неумело топили печку. Раны от движения начинали сочиться кровью, и врачи строго приказывали лежать. Тогда Степан утайкой подходил к санитарке и говорил тихо-тихо:

– Верочка! Ну куда ты сырых-то натолкала, ну-ка, милая, вытаскивай. Вон ту полешку бери, вот эту, а уж теперь можно сыроватую положить, теперь, кажись, эта более-менее подсушенная, да лучины поболе. Запоминай, сестрёнка, как надобно, я на войну уйду, а ты меня, может, добрым словом вспомянешь.

Печка начинала хорошо топиться, в госпитале становилось теплее, и многие раненые солдаты знали, что без Степановых советов тут не обошлось. Радовались и санитарки.

Казалась подчас невыносимой человеческая, солдатская надсада, и вот, пройдя по отчей земле, поглядев на горнило войны до блевотины, воевал теперь Степан в самом Берлине. Говорили ему, конечно, и отцы-командиры, и сотоварищи, что Гитлер мальчишек в бой посылает, думал, может, преувеличивают. А вот атаковали один дом, вбежал он в помещение и увидел действительно молодого фашистика. Автомат у него валялся рядом. Молодой немец в новеньком, полном боевом обмундировании глядел на Степана. Форма на нём была великовата. В глазах страх. Оглядевшись вокруг, русский солдат подошёл к немцу:

– Чё, немчура! Не успели подогнать-то одёжу под тебя, неколи было. Понятно. Все патроны на робят наших потратил. Гитлер капут! Язви тебя в душу! Придушу, как лягушонка, патроны на тебя тратить.

Ожесточённые бои в Берлине шли к завершению, все понимали, что ещё чуть-чуть – и войне конец. Степан хотел пристрелить гадёныша, но что-то не давало. Нет, ни за что в мире не объяснил бы Васильевич: почему не поднималась у него рука на этого, в сущности, мальчонку. Отведя свой автомат в сторону, сказал:

– Вот, фашистёнок, скоро Гитлер капут, стало быть. Молодой немец закивал головой и быстро заговорил: – Я-я, Гитлер капут. Гитлер капут.

Степан, видя, как немчурёнок не сводит своих испуганных глаз с дула автомата, сказал:

– Запомни меня, фашист. Хоть ты и молод шибко, а всё одно фашистёнок. Я есть Сибиряк. С реки Ангары. Зовут меня – Степан Васильевич Фёдоров. Убивать я тебя не стану. Война вот-вот закончится, может, после вспомянешь.

Степан задумался.

– Да нет, ты вспомянешь. Милую тебя, гада. Милую. Вставай. Шнеля, шнеля.

Не сразу вернулся с войны Степан Васильевич Фёдоров в свою деревню, задержали на год.

И вот весна, Ангара уже начала потихоньку трогаться, красивая, величавая картина. А русский солдат-сибиряк стоит на берегу и думает: если побегу, может, и проскочу, а ежели провалюсь, загибну. Вот обидно-то будет. И вот бежит солдат по тронувшейся Ангаре и один раз чуть было не провалился, но добежал.

Тятю, маму, Клаву с сыном, всех земляков родненьких хотел обнять, удержу не было, вот и побёг. Всем деревенским вмиг стало известно об этом. Кто материл солдата, кто головой качал, руками махали, дескать, солдат, чего поделаешь. Клавдия не ругала мужа за его переход, долго плакала, а Степан не мог найти слова утешения, виноват, едрёна корень, виноват, как есть виноват.

Обнял Клавдию свою любезную, да, кажись, и не отрывал бы от себя никогда: так нужна ты мне нынче, Клава. А тут и Алёшка набросился на тятю:

– Тятечка, миленький! Ух, ждали! Ух, не спали! Ух ты, какой солдат! Ух, мама, давай тятю щами кормить, чаем на травах поить.

Встречали фронтовика земляки скудным столом – одно слово, всё для фронта, всё для победы. Но рыба солёная была, грибы, капуста квашеная, картошка да припасённый Клавдией самогон.

В деревне их из пятидесяти четырёх мужиков вернулись только восемь, вскорости один фронтовик от ранений помер.

Впрягся, как лошадь, Степан в колхозную жизнь, три дочки и ещё одного сына народили они с Клавдией. Выкраивал он моменты и для рыбалки, хотелось обязательно всех, у кого мужиков нет, рыбой угостить. Так было принято ещё у прадедов, и Степан не раз говорил, что это Господний обычай.

Годы шли али бежали, кто их там разберёт. И вот пришли на Ангару строители Братской ГЭС. Плотина оказалась самой огромной на планете Земля. Сколько песен про неё композиторы сложили, со всей страны люди ехали на Всесоюзную стройку. Но под затопление попало много сёл и деревень Сибири. Об этом, конечно, не писали, было непринято. Но когда шло подтопление, не только не сгоревшие избы с банями и сараями плыли по Ангаре, рассказывали люди, что плыли и гробы, в которых лежали умершие сибиряки. Не ведали их дети, какая страшная судьбина после смертушки их родителям выпадет. Степан плакал навзрыд от всего происходящего на его глазах. Потом обо всём этом очень выстраданно напишет писатель Валентин Григорьевич Распутин…

Хоть дома их деревенские пожгли, довольно значительная часть острова после затопления осталась. Пройдёт много лет, и деревенские потомки поставят памятный крест на родном острове, а священник прочитает молитвы.

Жизнь бурлила, словно Падунские пороги, да и они, такие мощные, после затопления перестали казаться таковыми. Все, кто попал под затопление, переехали жить в молодой город Братск. И вот уже работают на полную мощь Братская ГЭС, работает самый мощный в стране Алюминиевый завод, самый мощный в стране целлюлозно-бумажный комбинат, наимощнейший железобетонный завод, огромный завод отопительного оборудования, прославленный пивзавод и многое другое. Братск являлся донором для экономики всей страны.

Всех, кто переехал из подтопленных деревень, называли «бурундуками», то бишь местными. Многие перевозили свои дома из-под затопления. Отличить их было просто, идёшь по посёлку, видишь, стоит дом, а брёвнышки пронумерованы краской. Так перевёз свой дом и фронтовик Степан Васильевич Фёдоров. Жил, работал, дети давно повыросли, внуки уж большими стали, правнучка появилась на белый свет. Быстро проходит человеческая жизнь. Вот и пенсию стали с женою получать.

Жил старый солдат с Клавдией и не ведал, что ищет его давно тот самый фашистёнок. Как удалось Августу Краузе отыскать Степана – неведомо. Только известно наверняка, что в перевезённом уже давно из-под затопления дому пили русский солдат и немец неделю.

Степан не знал немецкого, но, на его радость, Август немного владел русским, и этого было достаточно. Каждый день топила Клавдия баню, старики парились, но после трёх дней силы их поистощились, стали просто обмываться. Выйдут из бани два старика, а Клавдия им по кружечке разливного братского пива наливает. Немец бает: «Гут», а сильно постаревший Степан Васильевич заводит такую речь:

– Как я тебя, фашистёнок, тоды не пристрелил, не знаю. Гляжу, уж больно молоденький. Вот, думаю, как Гитлера-то вашего прижало, мальцов на бойню посылат. А война, она всё одно кончилась. Слава те, Господи!