анатолий казаков – Река Ангара – река Леметь (страница 15)

– Не пужайтесь, я не преступник какой. Я тоже детишек пению обучал. Я маненько погляжу, послухаю, спасу нет, как охота мне на всё это поглядеть. Вы не тревожьтесь, я никому не помешаю.

После таких слов старый человек смотрел на преподавателей испуганно и думал, как бы не прогнали. Но кто-то из учителей признал его:

– Это же учитель пения, в садике работал.

Деревня для старика была святым понятием. Но родная деревня померла, уничтоженная, по его разумению, городом.

Поехал когда-то молодой Семён с матерью в город. Не забыть вовек ему, сердешному, как прощались они со старенькой своей избой. Перекрестились, молитвы прочли, поклонились и враз заплакали.

Мама устроилась на завод, жили у подруги матери, а Семён, игравший с измальства на гармошке, пошёл учиться в музыкальную школу. Преподавал у них Александр Васильевич. Все ученики его каким-то образом ведали, что закончил их преподаватель Гнесинку и, когда в автомобильной катастрофе погибла у него жена с дочкой, переехал он с сыном в город Братск. Сын учителя был непутёвым, и все учителя жалели.

Полюбил Семён Александра Васильевича потому, наверное, что тот тоже был выходцем из деревни. Бывало, в начале урока скороговорку проговаривали: «Кум Гаврила, кум Гаврила, я Гавриле говорила, веники, веники, веники повеники, на печи сушилися, с печки обвалилися», все после смеялись. Но не только на баяне обучал играть ребятишек Васильевич: и на пианино, и даже на балалайке. А ещё рассказывал детям о старинных музыкальных инструментах, и всем особо понравилась жалейка.

Бывало, сядет учитель, возьмёт балалаечку, заиграет, а затем запоёт: «Отпусти меня, город, в зелёные дали. По росистым лугам в тишине побродить. Вместо вин дорогих, из бокалов хрустальных Я хочу из колодца свежей влаги испить». Или: «Деревня и люди живите в ладу. И тёплого хлеба подайте к столу. И русская печка едой угостит. А песня нас всех от невзгод защитит».

Братск только начинал строиться, но строительство шло стремительно и было сродни людскому подвигу. Именно в те далёкие годы у Семёна зарождалась истинная любовь к самородному русскому слову, к песне.

Александр Васильевич Корсанов сам придумал и спел песню про Братск.

Народу было в клубе полным-полно. Семён стоял за кулисами и волновался за учителя, а тот со сцены, тоже сильно волнуясь, играя на аккордеоне, пел:

Я родился в Сибири, В деревеньке глухой, В той единственной в мире, Где любовь и покой. К этой Родине милой Я любовь сохранил. И простые уроки До сих пор не забыл. Я родился в Сибири, Где сплошные снега, Где морозные шири, где река Ангара. Беспокойное сердце Позвало нас туда, Где росли новостройки, Где росли города. Мы в холодных бараках И палатках зимой… Мы строительство Братска Не забудем с тобой.

Вскоре после музыкальной школы забрали Семёна в армию, а через год приехал он на похороны матери. После армии завод и комната в общежитии. Как же непривычна ему, деревенскому, была общага! После первой получки почти все её обитатели прибежали занять денег, и он всё раздал, даже не оставив себе.

Перебивался крупами месяц, ему это не было трудно, маманя научила вкусно готовить каши. Но даже на его каши находились желающие разделить с ним трапезу. И дядя Юра, одинокий старик, пропивший пенсию за три дня, и тётя Галя, у которой было пятеро детей. Та, совсем не стесняясь, просто накладывала из кастрюльки Семёна себе каши и говорила:

– Сёмка! Простой ты! Добрый! Трудно тебе будет. Вот те крест, трудно.

И тётя Галя обычно в такие минуты вспоминала один случай. Рядышком с общежитием жил бездомный пёс Шарик. Вся общага, знамо дело, кормила его. Начали отстреливать собак, и Шарика подстрелили. Люди видели, как раненая собака убежала от убийц. Все шибко огорчились, что Шарика подстрелили, особенно дети. Глядя на детишек, Семён, на что-то решившись, куда-то ушёл. Не было его три дня, даже на работу не ходил. И ведь отыскал он Шарика, принёс на руках. Стали всем общежитием лечить, а ребячьей радости не было предела. На заводе хотели уволить Семёна за прогулы, но, когда все жители общаги вместе с детьми пришли взять заступ за своего товарища, начальство простило его.

И тётя Галя, уплетая кашу, обычно говорила:

– Нет, ты, Семён, особенный какой-то человек. Сколько радости детишкам нашим сделал, отыскав Шарика. Простофиля, конечно, но чё же с тобой сделашь.

Отыскал же Семён Шарика на второй день в заброшенной времянке, обратил внимание, что одна собака шмыгнула под времянку с какой-то едой. Поначалу подумал, щенятам еду-то несёт. Но всё же рискнул, ползком подлез, благо заваленки были давно кем-то раскурочены, посветил фонариком и увидел раненого Шарика и ту собаку, которая принесла еды своему другу.

Увидев такое, прослезился:

– Да. Едрён корень! Не кажинный человек так сделает. Собачья дружба, стало быть.

Хотел сразу на второй же день и принести собаку, но Шарик не давался, рычал.

– Шарик, ты Шарик! Меня с работы точно выгонят. Пойми ты меня. Ну, давай, родной, иди ко мне.

Лишь к концу третьего дня Шарик сам выполз к Семёну. Осторожно, словно невестушку, нёс Семён раненую собаку через весь посёлок. Испортив одёжу от крови пса. Когда он подходил к общаге, детишки, высыпав гурьбой, стали поочерёдно гладить собаку, а сколько было восторженных криков!

Но не только дети были рады, взрослые тоже запомнили этот день. Тётя Глаша прибежала, работала она медсестрой, и профессионально поставила Шарику укол.

Была у Семёна когда-то любимая девушка Марина, и свадьба скромная была, а через девять месяцев родилась дочка Елизаветушка. Жена поначалу слушала мужа, не хотелось ей дочку Елизаветой называть, но Семён настоял, чтобы дочка носила имя его мамы. Вскоре жить в общаге молодой жене надоело да, видно, и сам Семён надоел. Отбив у кого-то мужика, уехала Марина с ним в другой город. Оставшись один, стал крепко Семён выпивать, шибко жалко было дочку, и много раз думал, что пропадёт он от такой жизни. Но однажды, услышав по радио концерт Людмилы Зыкиной, встрепенулся. Что-то дрогнуло в душе: «Брошу завод, много ли мне одному надо? В детский садик пойду, если возьмут, начну обучать детишек пению. Надобно, чтобы знали они наши песни, вон вокруг сколько чужих песен появилось»… Вспомнился сразу и Александр Васильевич, который рассказывал, как их тогда, ещё совсем молодых музыкантов, поила чаем из самовара сама Людмила Зыкина, приговаривая, чтобы ели побольше пирогов, ибо молодым надобно усиленное питание.

Теперь Петрович приходил в музыкальную школу, не опасаясь, что прогонят. Чем-то приглянулась ему молоденькая баянистка Настя. Понравилось ему шибко, как по-доброму она детей пению учит. После занятий подошёл он к Насте и сказал:

– Настенька! Я в детском саду детишек пению обучал, теперь вот помирать собрался, не откажи деду, прими мой баян в подарок. У меня радость, стало быть, последняя, чтобы жил баянушко.

Старик с огромной надеждой поглядел на молодую девушку. В этот момент, если бы кто-то посторонний посмотрел на старика, то наверняка бы подумал, что дедушка сейчас упадёт и помрёт.

Настя широко улыбнулась:

– Семён Петрович! Вы меня не помните, наверно, меня мама в садик водила, где вы преподавали, я помню ваш большой чёрный баян.

И вдруг девушка тихо, но душевно запела: «За окном воробушки закружились весело, потому что мамочке мы запели песенку».

– Я после школы училась в музыкальном училище, думаю, ваш баян повлиял на мой выбор профессии. Я по сей день вспоминаю, как мы сидели на стульчиках и слушали наши добрые песни.

У старика полились слёзы из глаз. И сколько он ни стирал их платочком, они всё лились и лились, платочек вмиг стал мокрым, хоть выжимай его. Настя принялась успокаивать своего старого учителя, а он вдруг вымолвил:

– Ух ты. Вот как ты ухватила это дело. Понимаешь, в баяне русский дух есть, это сразу видно. Слава те, Господи! Видно, не зря жил я. Понимаешь ли, девонька, какую радость ты мне дала.

Настя приняла подарок деда.

Старик шёл домой теперь с надеждой, что судьба баяна будет продолжена. Почему-то в эти минуты ему вспомнился деревенский конь Баян, как любил он кататься на нём у реки.

Один раз дед повеселил и Настю, и весь её класс, предложив быстро проговорить слова: «Веники, веники, веники повеники, на печи сушилися, с печки обвалилися», дети долго смеялись, а старый учитель говорил им, что эти скороговорки надобны для развития пения, что так их учил Александр Васильевич. В другой раз, быстро сняв шапку с головы, ударил её об пол и спел: «Снова шапку заломлю, я не плачу, я люблю», с чувством спел, а после сказал детям:

– Без души не пойте, не получится!.

В один из дней в музыкальную школу пришли соседи по общежитию и сообщили, что дедушка умер, звали на похороны. Соседям дед всю жизнь помогал то продуктами, то деньгами, и они это ценили.

Дальше были скромные похороны, и на местном поселковом погосте появилась ещё одна могилка. Настя на родительский день ходила на могилку деда, прибиралась, но вели догляд и соседи по общаге, не был забыт человек, слава богу.

Баян долго стоял в углу кабинета, где преподавала Настя. Вскоре она вышла замуж, родились двое детей, и, как только детки подросли и пошли в детский садик, сразу Настя стала работать. Денег катастрофически не хватало, и молодая баянистка кроме музыкальной школы устроилась ещё на две подработки. В поселковом клубе был хор ветеранов труда, там Насте обрадовались, потому как прежний музыкант шибко пил и матерился.