анатолий казаков – Река Ангара – река Леметь (страница 16)
Вот тогда-то и решила Настя, отложив в сторону свой баян, взять на репетицию старенький баян Семёна Петровича.
Дело было зимою, и, когда началась репетиция, женщины хора дружно стали говорить, что баян плохо играет. Настя же на их вопросы отвечала просто:
– Баян замёрз. Давайте попойте пока без музыки.
Прошло полчаса. Настя заиграла на большом баяне Семёна Петровича, и участники хора остались довольны. На другую подработку ей приходилось ехать далеко, потому как разбит на посёлки город Братск. Но и там люди поначалу задавали тот же вопрос: почему баян плохо играет? Настя привычно отвечала:
– Баян замёрз. Подождите.
Баян, словно понимая, быстро отогревался в тепле, и снова звучала его чудная мелодия.
Был такой случай. В Тулуне, тогда ещё не подтопленном памятным всем наводнением, состоялся областной смотр художественной самодеятельности. Выступили, стараясь, хоровики, и баян в Настиных руках старался быть на высоте. Но строгая комиссия отругала прилюдно коллектив «Русское поле». Не за пение, а за старые концертные платья. Женщины, почти все ветераны труда, шибко расстроились. Катерина, дородная сибирячка говорила:
– Да разве это наша вина, что платья-то у нас старые?
На обратном пути в Братск женщины-первостроители от обиды даже пригубили горькой. Нет, не то их обидело, что спели, может быть, плохо, а то, что прилюдно стыдили. Но справедливость всё же есть на белом свете. Пройдёт время, и эту же Катерину с её подругой Ниной за прекрасное исполнение песни «Алёша» будет обнимать и целовать народная артистка Кузьмина, говоря им, что они – золотые песенные ручейки нашей России. Да и платья вскоре пошили для коллектива новые, но всё это через огромные переживания. Ведь высокая комиссия за небольшое опоздание даже хотела отстранить Катерину с Ниной от конкурса. Катерина участвовала в строительстве почти всех дорог города Братска, по её словам, такой работы мужики не выдерживали! Покидала лопатой на своём веку, и от этой надсады сильно болели ноги. Медленно шла на автобусную остановку, оттого и опоздали они на конкурс. Выручила народная артистка Кузьмина, случайно вышедшая в фойе и увидевшая понравившихся ей исполнительниц – два дня тому назад они пели на отборочном конкурсе. Обняла расстроенных женщин, вернула на сцену, и они заняли первое место.
А старенький большой баян в Настиных руках честно нёс свою службу.
Вернувшись после концерта, который проходил в центральном Братске, Настя устало обняла своих чадушек. Подумала, как всё же раскинут наш город Братск, почти пятьдесят километров надо ехать до родного посёлка Гидростроителя. Затем по-быстрому сварила пельмени и, когда семья наелась, тихо сказала:
– Вот всегда вы ждёте, пока вернусь домой, а мне – думу думай! Ведь не трудно же сварить вареники или пельмени, яички сварить.
Дети обняли мать, и вот уже Настя рада, что муж и дети сыты. Уложив ребятишек спать, Настя подошла к окну и увидела небо с яркими, словно в сказке, звёздами. Только это была не сказка, это была всамделишная жизнь. Вдруг на небе среди ярких звёзд она увидела улыбающееся лицо Семёна Петровича, и он говорил Насте:
– Слава богу! Жив Баянушко, жив…
Чучунечка
Жила да росла себе девочка на божием свете. А чего не расти, раз родители есть, корова молочка парного даёт, курочки рябенькие яички несут.
Тятя Александр Иванович назвал девочку Анной, а вот прозвал Чучунечкой. Показалось ему али привиделось, то ли на самом деле было. Только самые первые слова были у девочки не «А», а «ЧУ-ЧУ». Жена Дарья давай спорить с мужем:
– Да как же могла она, сердешная, это твоё «чу-чу»-то вымолвить, экие словеса? Обычно акают, окают.
Отвечал муж жене любезной:
– Дарьюшка! Вот те крест, чу-чу сказала.
При этом осенил себя летучим крестом.
– Эх ты! Да рази такое можно, врёшь, да ещё крестишься, кружаешь всё.
Александр не унимался:
– Я поначалу тоже подумал, уж не слухом ли я ослаб, подошёл поближе к доченьке-то, а она сызнова «чу-чу» бает. Я всё думал к чему это, а потом, когда дрова колол, подумал вот о чём. Ведь правда, «чу-чу» – это вроде первые слова её, стало быть, быть ей Анной, а я буду звать, пока махонькая, Чучунечкой, то бишь Анечкой конешным делом, но для меня, для радости душевной Чучунечкой. Поеду куда, по сено ли, по дрова, рыбу удить, а всё о доченьке думать буду и, знамо дело, о тебе, Дарьюшка. Радость человеку нужна. А ежели нет радости, то, думаю, надобно выдумать её. Вот хоть что со мною делай, выдумать, и всё. А тут, вишь, мы с тобой любим друг дружку, дочка на божий свет появилась. Чудно всё на белом свете деется, ей-богу, чудно.
Дарья, глядя на мужа, улыбнулась:
– Вот завсегда ты наговоришь, только слушай.
Муж снова:
– А может, это «чу-чу» – чуечку означает. Значит, чуять она будет нутром, шибко.
Дарья снова улыбнулась:
– Пошли щи хлебать да спать ложиться, завтра ни свет ни заря подниматься.
Так и закончился спор мужа и жены, а дочка Анечка по тятиному прозвищу Чучунечка росла потихоньку. Да и доросла до десяти годов. Эх, и рыбы было в те далёкие годы в сибирской реке Ангаре, не высказать, не вышептать. Стоит, колышется на холодной сибирской воде шитик, привязанный к берегу. Тащит в гору до телеги тятя Александр цельный куль рыбы, а рыба-то какая – таймень! Со лба пот течёт ручьём, а рядышком Чучунечка его любезная идёт, туесок в руках несёт, заглянула туда, а там и хлебца-то отец почти не отведал, и сало на месте, лишь молоко выпил. И дочка бает тяте родненькому:
– Что же ты, тятенька, не ел нисколечко, матушка тебя ругать будет.
Погрузив куль с рыбой в телегу и, переведя дух, отвечал отец доченьке:
– Да как же? Ел, молоко хлебал. А там, вишь, рыбкой увлёкся, неколи было. Теперь на радостях рыбки поедим. Да у кого мужиков нет, надобно разнести рыбку-то. Это уж твоя забота, Чучунечка.
И несёт Чучунечка рыбку в те дома, где мужиков нет. Рады-радёшеньки люди от этакого действа. Рыба тяжёлая, и Чучунечке приходилось раз за разом домой бегать, снова брать да разносить. А когда тятя с охоты возвращался, то было Чучунечке полегче, не надо ничего разносить. Кто победнее жил и без мужиков, сами приходили за куском мяса к доброму её тяте. Александр в такие часы баял так:
– Богат наш лес зверем, всем хватит мяса и рыбы. Видишь, Чучунечка моя родная, у кого в войну мужики погибли, у кого в армии служат, кто от жизненной надсады погиб, есть старики, у которых никого нет, так жизнь сложилась, надобно помочь таким, Бог велел.
И вправду, жили на краю деревни старик со старухой. Люди на деревне баяли про них так: де, с каторги бежали, вот и прибились к нашей деревне. А чего не прибиться, Сибирь-матушка всех привечает. Словом, жили старые люди на краю деревни, а Анна всегда, как только тятя с рыбалки возвращался, рыбу им носила.
Старика звали Андреем, жену его Татьяной. Не так давно приходил издалека в деревню священник, седенький весь, полюбился всей деревне, детей покрестил, всех остальных исповедовал и причастил, и обвенчал на старости лет стариков батюшка.
И вот сидит на широченной лавочке в избёнке Чучунечка, глядит на стариков. Бабушка Татьяна уже и ушицы напарила в печи, дед Андрей курит табак, поглядывает на дорогую гостью с утайкой, радуется в душе, что скоро рыбки отведает, ух, жена его любезная вкусно готовит.
Аннушка спрашивает у стариков:
– А правда люди баяли, что с каторги вы молодыми ишшо сбегли?
Хоть и задала вопрос Чучунечка, а саму стыд обуял, может, не надо было спрашивать, страшно. Дед Андрей, внимательно оглядев гостью, сказал:
– Низкий тебе поклон за рыбку-то.
Девочка встрепенулась.
– Да за что же, тятя мой рыбу поймал.
Дед Андрей, улыбнувшись, продолжал говорить тихо:
– Мы не с каторги убегли. Мы от родителей Татьяны убегли. Богатые они были, я – бедный. Хорошо, что в вашей деревне люди шибко не расспрашивали, выделили одинокую избу, вот и стали мы жить с Богом. Спасли они нас. Мы ослушниками оказались. Любовь земная, девонька.
Андрей замолчал, Татьяна, глянув на мужа, с едва заметным укором заговорила:
– Вот он такой Андрей у меня, может говорить, а может и замолчать. Что я тебе скажу, Аннушка, детка сердешная. Тятя мой только пять дойных коров имел, а другого скота и не сосчитать вовек. А с Андреем у нас любовь случилась. А он кто? Бедняк! Вот отец мой Дормидонт Евграфович и задумал выдать меня за богатого, только тот старый был, нелюб мне вовсе. Вся подушка у меня в слезах была, днём на солнышке высушу, а ночью опять мокрая. Душу саднило крепко. А Андрей смелый был, напирал на отца. А тот и говорит ему, чтобы полугодовалого бычка через всю деревню на горбу пронёс, тогда, де, отдаст меня ему. Андрей-то крепким был, пронёс он бычка того, на диво дивное всей деревне. А тятя отказался от своих слов, де, он не всерьёз сказал, да добавил, что Андрей – дурак. Вот тогда-то мы с Андреем и убегли из деревни. Ночью костры разжигать боялись, думали, что отец со всей деревней ищет нас. Да так оно и было. Вот лежу я в лесу в Андреевом тулупе, мне тепло, а он рядышком сидит, стережёт меня. Мы два месяца или боле шли, и не видела я, чтобы спал мой Андрей, во как берёг меня! А костёр мы днём жгли, ушицу варили. Андрей-то мой Егорыч, пока молод, знатный был рыболов. Но то лето было, а уже ночью холодно стало, Сибирь, она и есть Сибирь. Пошли со страхом немалым в вашу деревню. Приняли люди. Так до старости и дожили. Три сыночка у нас было, разнесло их по белу свету, даже не ведаю, живы ли.