Анатолий Карпов – Жизнь и шахматы. Моя автобиография (страница 14)

Следующим камнем преткновения стала фигура доктора Зухаря – специалиста по проблемам перегрузок и нормализации сна, который работал с советскими космонавтами и неоднократно помогал им справиться с трудностями. К сожалению, оказать действенную помощь мне в физическом плане доктору не удалось, но Зухарь был убежден в том, что обладает какими-то парапсихологическими способностями, которые могут подавить негатив, исходящий от Корчного в мою сторону. Все, что он делал, – сидел в зале и смотрел на соперника. Многие шахматисты – люди мнительные и нервные, во время напряженного матча нас может вывести из себя любая мелочь: шум, скрип, стук пальцами по столу или легкое покачивание соперника на стуле. Корчной же был не просто нервным, а излишне резким и взрывным, психика его была крайне неустойчивой. Взгляд Зухаря мгновенно привел его в бешенство, и Виктор потребовал удалить доктора из зала. Конечно, вывести человека просто за то, что тот наблюдал за ходом игры, никто не посмел, но Зухаря пересаживали, и неоднократно, потому что Корчной утверждал, что чувствует взгляд доктора из любой точки зала и не может сосредоточиться. Кроме того, он увлеченно рассказывал журналистам, что Зухарь взглядом подсказывает мне ходы. Совершенно абсурдное утверждение, если учесть, что доктор в шахматы даже играть не умел.

В конце концов, своими вечными придирками, градом оскорблений, которыми Корчной, ни капли не стесняясь, осыпал меня в прессе (да и не только в прессе, мог и тихонько, так чтобы никто кроме меня не слышал, обматерить прямо за игровым столом), соперник довел меня до того, что перед началом очередной партии я отказался пожимать ему руку.

Матч продолжался на фоне постоянных стрессов и скандалов. Количество партий было неограниченно, мы играли до шести побед, и при счете 4:1 в мою пользу страсти внутри Корчного накалились до предела. Он взял тайм-аут, уехал в Манилу, где собрал большую конференцию и объявил, что борется с кентавром с торсом Карпова и головой Зухаря. Корчной утверждал, что это мракобесие Советский Союз готовил еще к матчу с Фишером и теперь, когда прозорливый американец не стал принимать участие в чемпионской гонке, он – Виктор – должен стать подопытным кроликом в чудовищных экспериментах коммунистов. Корчной выдвигал все новые и новые обвинения, говорил, что Зухарь внушает мне, будто я не Карпов, а Фишер и Алехин вместе взятые, угрожал прекратить свое участие в матче, если не найдет «противоядие». И он его нашел в лице американских йогов – Стивена Двайера и Виктории Шепард. Не знаю, что это были за йоги и какими такими особыми способностями они обладали и обладали ли вообще, но знаю только, что находились они под следствием за покушение на индийского дипломата и были выпущены из филиппинской семьи под залог. Обнаружив сей факт, наша сторона, измученная выходками Корчного, объявила йогов террористами и потребовала удалить новых помощников Виктора из зала.

Наше условие выполнили, но Корчной действительно будто бы напитался какой-то невиданной энергией, успокоился и стал играть так мощно, что моя уверенность в победе пошатнулась, несмотря на то что после двадцать седьмой партии счет уже был 5:2 в мою пользу и до триумфа оставалась всего одна победа. Но физически и эмоционально я был уже настолько измотан, а к этому времени мы играли уже два с половиной месяца, что у меня совершенно пропал сон, голова постоянно была тяжелой и соображала вполсилы. Никакой профессионализм Зухаря меня не спасал. А соперник, оказавшись на грани поражения, наоборот, приободрился и, видя мое удрученное состояние, всего за четыре следующие партии сровнял счет.

Сказать, что в нашей делегации воцарилась паника, – не сказать ничего. Поражение от Фишера было бы сущей ерундой по сравнению с проигрышем перебежчику, рассказывающему на каждом углу, как его притесняли в Советском Союзе. Я взял тайм-аут, во время которого мне наконец удалось выспаться. На тридцать вторую партию я снова пришел бодрым, сосредоточенным и решительным. Один мой внешний вид вывел Корчного из себя, а присутствие в зале Зухаря вновь заставило язвить и скандалить. Но я чувствовал какую-то невидимую броню от нападок Корчного, ко мне вернулась уверенность, очевидно, была она настолько сильной, что соперник решил, будто я мог заранее знать о приготовленных им вариантах партии. Он сетовал на то, что кто-то из его лагеря оказался предателем и сливал информацию, не задумываясь о том, что в этом случае никто и никогда не стал бы тянуть матч до счета 5:5. Партию отложили на сорок втором ходу при очевидно проигрышной позиции Корчного. Будучи сильнейшим шахматистом, просчитав все возможности и не найдя решения, на доигрывание соперник не вышел, признав свое поражение.

Победителей, конечно, не судят, но не хочу лукавить и отрицать, что победа в том поединке была одной из тяжелейших за всю мою карьеру. Я провел на Филиппинах сто десять дней, девяносто три из которых просидел за доской в состоянии крайнего эмоционального напряжения и запредельной усталости. Уверен, что и соперник мой был вымотан и обессилен. Но Корчной не был бы Корчным, если бы сдался и опустил руки. Он был достойнейшим примером шахматиста, бойцовским качествам которого можно было только позавидовать. И снова цикл отборочных матчей, победы над Петросяном, Полугаевским и Хюбнером и отчаянное желание взять надо мной верх и получить титул чемпиона мира.

Имея за спиной опыт Багио, советская сторона предполагала, что западные сторонники Корчного могут пойти на всё, чтобы добиться его победы надо мной в Мерано в восемьдесят первом году. Уровень подозрительности действительно зашкаливал: за несколько недель до начала матча представители нашей делегации прибыли в Италию, чтобы проверить не только климатические условия и условия проживания, но и состав питьевой воды, уровень шума и даже радиации. Не знаю, были ли эти предосторожности излишними, но подобных скандалов, которые сотрясали Багио, в Мерано не случилось. Помню язвительные перешептывания, царившие в нашем лагере: «От «старого льва» ничего не осталось. Претендент на пути к закату. Грозный Виктор уже не тот». Шахматист, выигравший матч претендентов, не может быть тем или не тем. В любом случае это наидостойнейший из соперников, победа над которым никогда не бывает легкой. Да, ситуация в Мерано мне благоволила, счет был 4:1 в мою пользу не после семнадцатой партии, как в Багио, а уже после девятой, но соперник оставался верен себе и сдаваться не собирался. Помню, меня спросили на дружеской встрече после игры:

– Что бормотал Корчной во время партии?

– Ругался, – спокойно ответил я.

– Да? И тебя это не беспокоит? Нашел противоядие?

А я действительно нашел правильную реакцию на нецензурную брань соперника и никакого секрета из этого не делал.

– Я молча смотрю на него и улыбаюсь. Почему-то Корчной этого не выносит. Испепеляет меня взглядом и вскакивает из-за стола. Но я улыбаюсь только тогда, когда он ругается, так что мы квиты.

Последней партией нашего противостояния стала восемнадцатая. Матч завершился со счетом 6:2, и мировая пресса единогласно заявила, что за все послевоенное время еще не было первенства за мировую шахматную корону, где чемпион столь явно превосходил бы претендента. Не могу согласиться с этим утверждением. Матчи с Корчным никогда не были легкими. Он всегда решительно пользовался любой ошибкой, малейшим расслаблением со стороны противника. Кроме того, в каждом своем сопернике Корчной видел не просто игрока, а личного врага, поэтому сражаться с ним всегда было чрезвычайно трудно.

Кроме того, с ним было невероятно сложно поддерживать и ровные личные отношения. Несмотря на то что в последние годы его жизни мы вполне спокойно общались и даже играли в одной команде, ничто не мешало Корчному, выйдя к журналистам, начать снова сочинять обо мне небылицы. Совсем недавно мне попалось его интервью, где гроссмейстер рассказывал о том, что мой переезд в Ленинград – это тщательно спланированная акция по его планомерному уничтожению. Оказывается, я намеренно старался подобраться к нему поближе, чтобы изучить и скопировать не только манеру игры, но и одежду, мимику и даже поведение. Утверждение, которое у любого человека, знающего нас обоих, не вызвало бы ничего, кроме улыбки. Но Корчной, выдавая что-то подобное, забывался и говорил с таким вдохновением, что не могло быть никаких сомнений: он сам в это искренне верит.

Так, с большим упоением он обвинял меня в том, что я украл у него швейцарского друга. Албан Бродбек был известным юристом, большим ценителем шахмат и руководителем делегации Корчного на матче в Мерано. И ему не давал покоя вопрос о судьбе семьи Виктора Львовича. Действительно, судьбам близких советских диссидентов никогда нельзя было позавидовать. Обычно, оставаясь за границей, человек понимал, что рискует больше никогда не увидеть своих родных. Поступок Корчного с этой точки зрения, конечно, совсем не благовиден, но мне кажется, что в данном случае его оправдывает спонтанность решения. Да, человек хотел уехать. Да, он об этом думал. Но изначально вряд ли собирался бросать жену и сына. И какой у него был выход после слов посольского чиновника? Вернуться и сгнить в забвении, отлученным от любимой игры? Похоронить все мечты и надежды? Это тот самый случай, когда правильного решения нет. У каждого свой путь, своя правда. Корчной сделал выбор, и, конечно, от его выбора не могла не пострадать его семья. Хотя на самом деле впоследствии сын Корчного, Игорь, признавался, что сначала поступок отца они с матерью оценили как шаг, приближающий их возможность эмигрировать. Очень быстро они собрали документы на выезд в Израиль. В ожидании разрешения Игорь ушел из университета, учил язык, занимался сборами. Но в выезде неожиданно было отказано, как и в восстановлении в институте. Таким образом, получалось, что молодой человек был обязан отправиться на службу в армию. Но Игорь, понимая, что, отслужив, может никогда не получить разрешения на выезд (будут ссылаться на якобы полученные секретные сведения), принял решение от службы уклоняться. Юношу вычислили и отправили в тюрьму за дезертирство.