Анатолий Калинин – Семеро (страница 2)

А она ему: «У всех люди как люди, а у меня муж вечно в масле и солярке. Соседка, Людка, вон шубу купила, а я в пуховике третью зиму хожу». Или: «Квартиру бы надо расширять, а ты с трёшкой нашей мыкаешься, как в коммуналке». Ей всё мало было. Чем больше Серёга вкалывал, тем сильнее ей хотелось. Как в прорву какую деньги сыпал — и ни дна, ни покрышки.

Я ему как-то говорю: «Сергей, ты бы поумерил пыл-то. Сгоришь ведь». А он усмехнулся невесело: «Надо, дядь Вань. Дети растут, им нужно. И Танька права — она у меня красавица, ей подавай всё лучшее». Ну что тут скажешь? Дело житейское, сам когда-то молодой был.

А потом эти разговоры пошли. Сначала шепотом, потом громче. По телевизору про войну, про выплаты, про деньги большие. Кто-то вернулся без ноги — получил, машину купил. А кто-то и не вернулся — жена получила подъёмные и «похоронные», как их в народе окрестили.

И Танька его начала пилить по-новой. Сидим мы как-то на лавочке, Серёга с ночной смены пришёл, глаза красные. А она из окна кричит: «Ты посмотри на Вальку из сорок пятой! Подписал контракт, женка его сразу два миллиона в руки отхватила, а теперь ему двести сорок тысяч в месяц идёт! Слышишь? Двести сорок! А ты крутишь баранку за тридцать, как таксист пожилой!»

Серёга молчит, только пальцы на руках побелели, сигарету сломал.

— Не мужик ты! — не унималась она. — Боишься, да? Там люди воюют за Родину, а ты отсиживаешься!

Тут уж я не выдержал: «Тань, ну что ты человека плетью хлещешь? Он же не на курорте, он пашет как проклятый! А там — смерть!» Она на меня зыркнула, окно захлопнула.

Месяц прошел, другой. И вижу: Серёга перестал ночевать дома. Думал, может, запил с горя. А потом смотрю – он с вещами идет к остановке, в руках сумка армейская, выданная.

— Ты куда, Серёга? — спрашиваю, а сам уже знаю ответ.

— Подписал, — говорит. — На войну. Там платят хорошо. Таньке с детьми на первое время оставлю, и долги закроем. Надоело, дядь Вань, в мышах бегать. Хоть человеком себя почувствую.

Обнялись мы, и уехал он. Я в спину посмотрел — спина широкая, а как-то жалко его стало, прямо сердце защемило. Зачем ты, дурак, на это пошёл? Не ради ж Родины — ради её жёлтых сапог…

Через три месяца пришла похоронка.

Как узнали: выполнял задание, попали под обстрел, даже тела не привезли — звездочка на кладбище да письмо «погиб при исполнении». Танька его получила шесть с половиной миллионов. Страховка, выплаты, всё вместе. Гробовые, как говорят.

Я на поминки зашел. Танька в черном платье, глаза сухие, вокруг подруги участливые. А через месяц гляжу — она уже в цветном ходит. А через четыре — с каким-то таджиком из нашего ЖЭКа, Рустамом, под ручку.

Работу свою в супермаркете бросила сразу, как деньги пришли. Теперь они, говорят, бухают каждый день. Я сам видел: выходит из подъезда, шатается, лицо опухшее, а Рустам её поддерживает. И смеются оба. Детишки у неё — мальчик и девочка — теперь по родственникам кочуют: то у бабушки поживут, то у тётки. Никому не нужны.

Стою я как-то вечером у подъезда, смотрю на окна Серёгины. Там свет горит, музыка орёт. А перед глазами он сам стоит, ссутуленный, и говорит: «Надо, дядь Вань, надо…»

И вот думаешь: зачем всё? Круговерть одна. И зачем ты, Серёга, в эту круговерть полез? Ради кого старался? Ради той, что сейчас с чужим мужиком твои кровные пропивает?

Страшно. Не то что страшно — жутко. За человека страшно. За то, как легко его жизнь на весы положили и как быстро с этими весами рассчитались. И вроде бы по закону, всё по-честному: деньги получила, как вдова. А по совести? Где она, совесть-то?

И дети… Дети-то побираются теперь по родственникам. А всё окей. Жизнь продолжается, говоришь?

«Заступился»

История эта, она как камень на шее. Вспоминать тяжело, а не вспоминать нельзя — потому что друг это был. Колька, светлая ему память.

Мы с ним в одном дворе росли, в одной школе учились, потом вместе в армию пошли. Друг с детства, надёжный, добрый. Никогда мимо чужой беды не проходил. За это его и любили, и уважали. Он и погиб-то из-за этой своей доброты.

Дело было лет пятнадцать назад. Колька возвращался с работы, шёл через сквер. Видит: мужик бабу какую-то трясёт, орёт на неё, матом кроет. Она плачет, вырывается, а он её за волосы таскает. Колька, естественно, вмешался. Подошёл, говорит: "Мужик, остынь, не видишь, женщина же". А тот пьяный в стельку, развернулся и на Кольку с кулаками. Колька его просто оттолкнул, чтоб не лез. А тот споткнулся о бордюр, упал и затылком об асфальт — хрясь. Врач потом сказал: перелом основания черепа, мгновенная смерть.

Колька сам "скорую" вызвал, милицию. Всё рассказал как было. Та женщина, которую он защищал, сначала тоже говорила: да, он заступился, муж сам напал. А на суде — вдруг переобулась. Стала утверждать, что Колька ни за что ни про что накинулся на её мужа, избил его и толкнул специально, с целью убийства. Видно, родственники мужа на неё надавили или адвокаты пообещали отступные. А может, сама испугалась, что её обвинят в провокации. Кто теперь разберёт.

Судья, хоть и видел нестыковки, но статья была "причинение смерти по неосторожности"? Нет, там переквалифицировали на "умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее смерть". Дали десять лет строгого режима. И ещё иск от родственников погибшего — миллион с лишним. Колька тогда только дом купил, машину, в долг залез. Всё пошло с молотка. Жена его, Светка, не выдержала. Она баба была нервная, не справилась. Подала на развод, забрала детей и уехала к матери в другой город. Колька из тюрьмы писал им, просил прощения, объяснял, что не виноват. Но она даже отвечать перестала. Дети выросли, отца не знают.

А Колькина мать, тётя Нюра, как узнала, что сына в тюрьму забрали, сразу слёглась. Она и так слабая была, а тут — горе. Стала пригублять потихоньку, а потом и вовсе запила. Соседи рассказывали: выйдет на лавочку, бутылку в пакете, и сидит, плачет. Спилась в два года. Похоронили её на городском кладбище, Кольку даже не привезли проститься.

А отец его, дядя Петя, мужик крепкий был, здоровый. Работал на заводе, никогда не жаловался. А тут узнал, что сына взяли под стражу, и в тот же вечер — инфаркт. Не довезли. Так и ушёл, не дождавшись суда.

Колька отсидел все десять лет. Никакого удо ему никто не дал. Вышел недавно. Я его встретил на вокзале — не узнал. Это был не тот здоровый деревенский парень, а трясущийся старик с палочкой, худой, кашляет, глаза пустые. В тюрьме у него туберкулёз открылся, в лёгких дыры. Говорит, в колонии врачей нет, лекарств нет, кормят баландой. Чудом до срока дожил.

Остановился он пока у меня, в однокомнатной. Жить негде: дома нет, семьи нет, денег нет. На работу с таким здоровьем не берут. Врачи сказали: жить осталось, может, полгода, может, год, если повезёт. Лечиться надо за границей, а где взять? Государство помогает, но смех один: таблетки самые дешёвые выписали, и всё.

Он сидел на кухне, смотрел в окно. Молчал. Иногда говорил: "А ведь я её пожалел, ту бабу. Думал, спасаю. А она меня вот так... За что, Вить? За что?"

Я не отвечал. Что тут скажешь?

Недавно узнал: та женщина, из-за которой всё случилось, живёт в соседнем районе. Получила страховку за мужа, вышла замуж, детей родила. И знать не знает, что Колька из-за неё всё потерял и умер в чужом углу.

Вот она, справедливость по-нашенски. Заступился за слабого — получи десять лет. Слабая предала — получила новую жизнь. И ведь не пришьёшь ей ничего: по закону она не виновата. Свидетель дала показания, какие захотела. А то, что человека загубила, — так это ж не статья.

Колька говорил: "Может, оно и к лучшему, что я скоро помру. Надоело. Там, на небе, хоть отдохну от людей".

И вот думаю: а стоит ли вообще заступаться? Если каждый раз так будет, то и жить по-человечески расхочется. Но ведь не заступиться тоже нельзя — совесть замучает. Вот и ходим по краю. А край этот — острый, как лезвие. Порежешься — не заживёт.

Такая вот история. Ничему она не учит, просто есть. И болит. Как незаживающая рана.

«Своя ноша»

После института я устроился на завод. Не на какой-нибудь там огромный, а так, в конструкторский отдел при одном производстве. Чертежи, расчеты, скука смертная. Но зарплата твердая, и коллектив подобрался — мужики, кому за тридцать, за сорок. Я среди них, двадцатидвухлетний, как щенок в стае матерых волков.

Они все были семейные, обстоятельные. В обед травили анекдоты, пили чай из граненых стаканов, спорили про футбол. А один, Леха, выделялся. Тихий такой, худой, с темными кругами под глазами. Он на пять лет младше моего отца был, тридцать семь, но выглядел старше. Движения медленные, как у человека, который сильно устал и никак не выспится.

Сначала я думал — болеет. Потом пригляделся: нет, просто жилы из него тянут. Работал он наравне со всеми, а после смены, бывало, задерживался. Мы уходим, а он в цех бежит: там можно было столярничать, мебель на заказ делать, за наличку. Я как-то спросил его: «Лех, чего ты так вкалываешь? Семья большая?» Он усмехнулся невесело: «Была семья, да сплыла. Теперь только долги».

Потом мужики мне рассказали. Женился он рано, лет в двадцать пять. Жена — Лариса, красавица, из себя видная. Жили, пока жили, а потом что-то у них треснуло. Развелся. А она, видно, злая была, подала на алименты, на раздел имущества. Суды она все выиграла. И стали с Лехиной зарплаты приставы высчитывать. Да не как сейчас — оставляют прожиточный минимум, а тогда, в две тысячи одиннадцатом, могли подчистую всё забрать.