Анатолий Христюха – Домовой и проклятие умного дома (страница 3)

Виталик поднялся, чуть пошатываясь, и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова. Внутри него укоренялся Навь. В это время дом Поздняковых вздрогнул, свет погас: где-то в подвале выбило пробки. Алина осталась сидеть в темноте, вся дрожа, и лишь теперь до неё стало доходить, что сеанс вышел из-под контроля. Что-то вошло в этот мир – и здесь осталось.

На полу блестели мокрые следы, пахнущие тиной.

Глава 4

Беда, как и предчувствовал Щур, пришла от соседей. Спустя неделю после их разговора к нему вломился Кузьма. Тот был взвинчен до предела, говорил торопливо, спотыкаясь о слова.

– Шиша эта… тварь! – выдохнул он, едва переведя дух. – Свою игру затеяла!

– Постой, дух переведи, – строго остановил его Щур. – Что стряслось-то?

– Она придумала целый план. Сказала, что хочет просто напугать Алину, а сама, проклятая, подсунула ей свои заклинанья и во время этих забав дверцу открыла… для самого Навья!

Щур отшатнулся, будто от удара в грудь, и тяжело втянул воздух.

– И это ещё не всё, – добавил Кузьма, понизив голос до шёпота. – Там и ваш Виталик был. Они с моей Алиной вместе этот сеанс устроили. Так что смотри в оба – Навь теперь может и к тебе дорогу проложить.

– Навь… – глухо повторил Щур. Лицо его заметно потемнело. – Значит… всё-таки вернулся.

– Ты его знаешь? – встревоженно спросил Кузьма.

– Да как его не знать. – старый домовой криво усмехнулся. Он помолчал, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Это не дух из тех, что сами по себе заводятся. Был человек. Игнат Поздняков. Брат первого хозяина дома, – уточнил он тихо. – Жил тут. Под этой крышей. Только всё ему было не так. Завистливый был до жути, всем в рот заглядывал.

– Попался на воровстве из лавки. Выгнали не просто из дома – из семьи. А для человека это хуже смерти. Дом потерял… и имя потерял. А потом и себя.

– Но как он стал… этим? – не отставал Кузьма.

Щур долго не отвечал. Смотрел на чёрную кромку леса.

– Говорят, по лесу он тогда мыкался… – глухо сказал наконец. – Голодный. Злой.

А потом вышел на избу Бабы Яги.

Он поморщился.

– В ту пору она с Лешим сцепилась. За лес. За власть. Вот и подговорила она его. Пообещала: верну, мол, тебе дом. Верну твоё место.

Щур коротко, невесело хмыкнул.

– А он и поверил.

Он на мгновение прикрыл глаза.

– Поджёг чащу. Там, где Леший обитал. Лето было сухое… Хорошо, что я быстро дым почуял, да в колокол ударил. Людей подняли, пожарные подводы быстро приихали.

Лес – отстояли. Не весь. Но большую часть.

Он замолчал.

– А Игнат… – голос его сел. – Он там и остался. В том огне.

Щур тяжело выдохнул.

– Вот тогда он и перестал быть человеком. Так и стал Навьем. Тем, кто живёт на чужой боли и зависти. С тех пор пытается дом себе вернуть.

Кузьма неловко переминался с ноги на ногу.

– А Баба-Яга?

– Надолго пропала. От Лешего пряталась. Он ей этого не простил.

Он потер поясницу, вспомнил старую боль.

– Раньше… пока семья была крепка, я всегда брал над ним верх. А теперь у него появился ход. Через кровь. Через Виталика.

Он отвернулся.

– Глупый мальчишка… И я проглядел.

По спине пробежал знакомый, липкий холод. Старая война возвращалась. Но теперь враг шёл не со стороны леса – он шёл изнутри дома.

Глава 5

Виталик чувствовал прилив – словно внутри него кто-то щёлкнул выключателем, и теперь всё тело гудело от избытка новой силы. Энергия текла по жилам, жгла, как крепкий самогон. Он не понимал до конца, что с ним происходит, но ощущал кожей: это было что-то важное. Словно наконец он проснулся – не тем, кем был, а тем, кем должен был стать.

С отцом он теперь говорил на равных. Иногда даже повышал голос – и отец вдруг замолкал, теряя нить разговора, будто слова застревали у него в горле. Мать смотрела на сына и тут же отводила глаза, словно боялась обжечься. Виталик замечал это и чувствовал сладкое, тёплое удовольствие: они его боялись.

В школу он почти не ходил. Учителя звонили, угрожали, но родители были бессильны. Те немногие приятели, что раньше у него были теперь обходили стороной. В их взглядах он читал не раздражение и не осуждение – чистый, животный страх. Он оставил при себе лишь двоих – для мелких, грязных поручений. Рыжего и Паклю. Эти двое раньше просто болтались рядом с ним, а теперь в буквальном смысле смотрели в рот, ловя каждое слово, особенно Рыжий. Тот всегда был пошустрее и чуял, откуда дует ветер и где сосредоточена настоящая сила.

Он был низкорослым, вертлявым, с волосами цвета выжженной травы и лицом, сплошь усеянным веснушками, будто его обсыпали ржавой пылью. В его маленьких, бегающих глазках жила цепкая смышлёность. Пакля был его полной противоположностью: здоровенный, с дубовыми плечами и вечно взъерошенной копной русых волос, которая торчала во все стороны, как пакля из старого матраса – отсюда и кличка. Как он ни старался, шевелюра не поддавалась. Из-под этого беспорядка тупо и растерянно смотрело простоватое, почти детское лицо.

Учителя в школе уже давно махнули на него рукой, смирившись и тихо надеясь, что он хоть какой-нибудь аттестат получит и навсегда исчезнет с их горизонта.

Иногда, ловя своё отражение в зеркале, Виталик видел в глубине глаз чужие отблески – будто кто-то другой, более древний и уверенный, смотрел на него изнутри. Страха не было. Наоборот – в нём распускалось чувство вседозволенности. Мощное, опьяняющее. Злой, клокочущий жар, который требовал выхода.

Он ещё не до конца знал, как управлять этой силой. Но чувствовал – скоро поймёт. И тогда – никто не сможет ему приказывать. Никто.

Через несколько дней после того рокового сеанса, утром, он шёл в школу, обдумывая, чем сегодня себя занять. Энергия колотилась под рёбрами, рвалась наружу, искажая реальность лёгкой, едва заметной рябью.

Возле магазина его поджидала Алина. Она стояла у витрины, закутанная в свой обычный чёрный плащ, с привычной маской отстранённости на лице. Но сейчас в её позе читалась скованность, а на губах играла не уверенная ухмылка, а что-то нервное, вымученное. Увидев его, она еле заметно вздрогнула. На секунду в её глазах мелькнула тень настоящего страха – и это его позабавило, согрело изнутри.

– Привет, – сказал он, подходя так близко, что она инстинктивно отпрянула.

– Привет… – она сделала шаг назад. – Я хотела поговорить. После сеанса с тобой что-то… не так.

– Со мной всё нормально, – он усмехнулся одним уголком рта.

– Нет, – она покачала головой, – я чувствую. Мне снятся кошмары. Там… ты. И ещё кто-то. Я думаю, мы открыли не ту дверь. Надо закрыть.

– Закрыть? Ты серьёзно? – Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию до нуля, и взглянул ей прямо в глаза.

– Виталя… Мне страшно.

– А мне – нет, – сказал он тихо. – И знаешь, что самое смешное? Раньше ты сама хотела, чтобы было страшно.

– Я… не знала… – Ей стало трудно дышать. В его глазах не было зрачков – только бездонная тьма, в которой отражалось её собственное лицо.

– Не знала, – повторил он. – А теперь знаешь.

Она сглотнула.

– Виталик, остановись…

Он улыбнулся – медленно, без тени радости, обнажив ровные зубы.

– Остановиться? Да я ещё и не начинал.

Алина попыталась сделать шаг назад, но ноги словно вросли в асфальт. В её широко раскрытых глазах отразилось то, чего она боялась, пожалуй, больше самой смерти – полное, парализующее бессилие.

Парень склонил голову набок, с любопытством хищника, наблюдающего за предсмертной дрожью добычи.

– Скажи спасибо, что мне сейчас не до тебя. .

Он наклонился чуть ближе, почти к самому уху:

– Я сам скажу, когда ты понадобишься.