Анатолий Христюха – Домовой и проклятие умного дома (страница 4)

Она сорвалась с места и побежала, не оглядываясь, спотыкаясь о собственные ноги. Его смех – тихий, низкий, будто доносящийся со дна глубокого колодца – настиг её уже за поворотом.

Когда она скрылась, Виталик медленно поднял взгляд на низкое, свинцовое небо. Внутри бушевал жар – спокойный, уверенный. Сила слушалась его. Теперь он был не просто человек. Он был нечто большее.

***

Вечером того же дня они втроём сидели на ржавых качелях в заброшенном парке, попивая тёплое пиво из банок. Виталик откинулся на спинку, его лицо терялось в сгущающихся сумерках.

Он рассказал приятелям всё, что произошло с ним после сеанса.

– Теперь всё изменится, – сказал Виталик, качнувшись на скрипучих цепях. – Я уже многое могу. Почти всё.

– Что, например? – осторожно спросил Рыжий.

– Например, могу взглядом заставить человека заткнуться, – он в упор уставился на Рыжего.

Тот заметно поёжился.

– Со временем всё поймёте. Мне надо только немного окрепнуть. Я чувствую, мы сможем всё здесь прибрать к рукам. Начну со своего дома. Потом – район, потом весь город, а дальше посмотрим.

Глаза у него горели странным болотным светом.

Рыжий с Паклей сидели молча, боясь поднять на него глаза. Они опасались его и в то же время чувствовали в нём зарождающуюся силу.

– Если будете мне помогать, будете в шоколаде. Надо только делать, что говорят.

– Да мы согласны, – закивал Рыжий. – Только чё делать-то?

– Для начала надо присмотреть за этой Готкой. Мне не нравится её настрой. Только без фанатизма. Чтобы в глаза не бросалось.

– Конечно, Веля, – пробормотал Рыжий. – Приглядим. Только… На что конкретно смотреть?

– С кем ходит. О чём треплется. Если появится кто новый – сразу мне говорите.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– И ещё, – произнёс он с ледяной чёткостью. – Я вам больше не Веля. Зовите меня Босс.

Пакля нервно хмыкнул.

– Да, Ве… Да, Босс, – прохрипел он. – Я… наверное, пойду. Меня там…

– Сиди. Пойдёшь, когда я скажу.

Рыжий молчал. Этот новый Виталик-Босс – пугал его до мурашек. Но сквозь страх пробивалось и другое чувство – рабское восхищение. Он чуял за этим парнем силу, опасную силу. И часть его, подлая и подхалимская, уже готова была прильнуть к ней, как к единственному источнику тепла в надвигающемся холоде.

Глава 6

С каждым днём в доме Поздняковых становилось тяжелее. Воздух густел, свет тускнел даже в солнечное утро. У малышей начались странные простуды, Мила возвращалась из школы с головной болью, а сама хозяйка уставала так, будто разгружала вагоны.

Щур видел всё яснее: от Виталика тянулась тонкая, едва заметная нить тьмы, оплетая комнаты, она вилась вокруг дверных косяков, ступеней, оконных рам. Дом покрывался чёрной сетью, и чем сильнее становился мальчишка, тем слабее становился сам домовой.

Особенно отчётливо это проявлялось в системах умного дома. То колонка вдруг, без команды, заводила старинный романс. То пожарная сигнализация внезапно взвывала среди ночи, выгоняя перепуганных домочадцев в халатах на улицу.

– Виктор, когда ты уже вызовешь ремонтников? Сколько можно на улицу бегать по ночам! – Каждый раз кричала Марина.

– Да приезжали они, смотрели, говорят, всё работает, – огрызался Виктор.

Робот-пылесос носился по комнатам, пугая кота, словно преследовал невидимую цель. Телевизор и чайник часто включались ни с того ни с сего, раздражая хозяев. Техника жила своей жизнью, отражая сбои в самой душе дома.

Виктор Николаевич списывал это на старую проводку, обещая жене всё починить. А домовой пытался бороться: шептал заговоры у порога, насыпал соль в щели, навевал сон покоя. Хотя и сам понимал – это лишь отсрочка, как латка на гнилом рубище. Иногда это помогало на одну ночь, но утром всё возвращалось. Навь был сильнее. Его питала родная кровь – та самая, что текла в жилах у Виталика.

Щур понимал: если парень окончательно поддастся, Навь обретёт тело и силу. Тогда дом станет его логовом.

Отчаявшись, старик решился на крайний шаг – обратиться к самому сильному духу, которого знал – к Лешему. Только он мог перевесить чашу весов. Но перетянуть его на свою сторону было делом почти невозможным.

Поздним вечером, когда дом стих, Щур скользнул через сени во двор и направился к лесной кромке. Там воздух был иным: густым, влажным, полным шорохов и неясных голосов.

Леший сам вышел навстречу – высокий, сутулый, собранный из коры и корней. Волосы его походили на мох, а глаза светились тускло-зелёным. Он двигался медленно и беззвучно, и казалось, что каждое дерево вокруг шевелится в такт его шагам.

– Чего пришёл, Щур? – голос его был глухим, как эхо в пещере.

– Беда в дом лезет, – прямо сказал домовой. – Навь дорогу нашёл через мальчишку. Если он окрепнет, тьма разрастётся. И лес твой в стороне не останется.

Леший усмехнулся, скрипнув, словно дуб на ветру:

– Дом – твоя забота. Лес – моя. Пока костров не жгут и деревья не валят, до людской беды мне дела нет.

– Но Навь не остановится, – настаивал Щур. – Сначала дом, потом улица, а там и до леса доберётся. Я один не выдержу.

– Много лет живёшь тут, – наклонил голову лесной хозяин. – Каждый раз со своей бедой ко мне бежишь. Хранишь дом – храни и дальше. Мне людская жизнь чужда.

Щур сжал кулаки. Холодная ярость подкатила к горлу.

– А лесной пожар тебе тоже чужой? Или забыл, откуда у Игната такая лютая злоба к моему дому и ко всему, что его окружает? Он ведь горел в том огне, когда тебя хотел уничтожить!

Воздух вокруг Лешего застыл. Шелест листьев стих.

– Помню, – прогремел он глухо.

Он стоял недвижимо. В его потухших глазах будто пробежали отсветы того старого пожара. Молчание затянулось.

– Я не знаю, Щур, как тебе помочь. Не хочу я старое ворошить. Вы сами затеяли всё это, сами и разгребайте.

– Хотя бы забери свою Шишу! Она только хуже делает. Кузьма её выгнать не может, а значит и помочь мне как следует не в силах.

– Так он сам её позвал, дурачок, – фыркнул Леший. – На что рассчитывал? Как звал, так пусть и выгоняет. Она уже не моя, я ей не указ.

Щур выдохнул тяжело, не решаясь на резкость.

– Запомни мои слова. Когда Навь укоренится, поздно будет.

Лесной хозяин отвернулся и растворился в тени стволов.

– Каждый своё хранит, – донёсся из чащи глухой безразличный голос.

И вновь стало тихо, словно ничего и не было. Щур остался один на опушке, с пустотой внутри. Лес закрылся перед ним, чужой и равнодушный. Домовой чувствовал: теперь у него могли отнять дом. А вместе с ним исчезнет и он сам.

Глава 7

Виктор Николаевич сидел в своём кабинете, уставившись в стену, где висел портрет прадеда. Смотрел и не видел – взгляд скользил мимо сурового лица, застревая где-то в трещинах штукатурки. Уже несколько дней его не отпускало чувство, которое он про себя называл депрессией, хотя больше всего оно походило на жизнь в доме, медленно расходящемся по швам.

«Когда всё пошло не так?» – спросил он себя.

Ведь снаружи всё выглядело правильно. Большой, надёжный дом. Стабильно работающая компания – «Поздняков и К», доставшаяся ему от отца, как фамилия или форма носа. Дело, которое он должен был держать. Но что-то внутри давно перекосилось, и теперь это чувствовалось почти физическиа.

Он снова перевёл взгляд на портрет. Прадед смотрел строго, даже неприязненно: окладистая борода, тяжёлые брови, жёсткий, всезнающий взгляд. Виктор вдруг ясно понял, как тот сумел построить своё хозяйство в те далёкие времена. У него, должно быть, всегда всё было под контролем. Без сомнений, без колебаний.

Отец – Николай Поздняков – был таким же. Всегда знал, как надо. Виктор в своё время пытался сопротивляться, как положено подростку: футбол, тренировки, мечты о другой жизни. Он и правда любил футбол. Но отец сказал коротко и безапелляционно: «Нет. Будешь продолжать наше дело».

И он продолжил.

Бизнес ему никогда не нравился. Клиенты, подрядчики, бесконечные переговоры, найм людей – всё это казалось чужим, как плохо сидящий костюм. Даже теперь, сидя в отцовском кабинете, за тем же массивным столом, обитым зелёным сукном, он не чувствовал себя хозяином. Единственное, что он позволил себе изменить, – это поставить самый мощный и дорогой компьютер. Но и он не спасал: экран светился, цифры менялись, а ощущение пустоты только усиливалось.

Компания рушилась не с грохотом – с тихим, почти вежливым скрипом. Формально у него было всё, чем стоило гордиться: своё дело, солидный штат, история. Но он не чувствовал, что это его. После внезапной смерти отца всё ещё какое-то время катилось по инерции. Постоянные клиенты, старые сотрудники – система держалась сама. А потом что-то сдвинулось. Медленно, почти незаметно. Он понимал, что нужно всё менять, но не знал – что именно и с какой стороны подступиться.

Теперь из когда-то шумного офиса доносились лишь редкие звонки – требовательные, настойчивые, с напоминанием о долгах.

Клиенты, с которыми он работал годами, вдруг стали чужими. Вежливо улыбались, кивали, а потом исчезали. Виктор поймал себя на том, что в приёмной больше не пахнет свежим кофе – только пылью и неудачей. Тем самым запахом, о котором в семье говорили шёпотом, мол, именно так пахнут дома перед разорением.