Анатолий Христюха – Домовой и очищающий огонь. Сказка для взрослых (страница 4)

– Со мной всё нормально, – он усмехнулся одним уголком рта.

– Нет, – она покачала головой, – я чувствую. Мне снятся кошмары. Там… ты. И ещё кто-то. Я думаю, мы открыли не ту дверь. Надо закрыть.

– Закрыть? Ты серьёзно? – Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию до нуля, и взглянул ей прямо в глаза.

– Виталя… Мне страшно.

– А мне – нет. И знаешь, что самое смешное? Раньше ты сама хотела, чтобы было страшно.

– Я… не знала… – Ей стало трудно дышать. В его глазах не было зрачков – только бездонная тьма, в которой отражалось её собственное лицо.

– Не знала, – повторил он. – А теперь знаешь.

Она сглотнула.

– Виталик, остановись…

Он улыбнулся – медленно, без тени радости, обнажив ровные зубы.

– Остановиться? Да я ещё ничего не начинал.

Алина попыталась сделать шаг назад, но ноги не двигались. В глазах отразилось то, чего она боялась – полное, парализующее бессилие. Парень склонил голову набок, с любопытством хищника, наблюдающего за предсмертной дрожью добычи.

– Скажи спасибо, что мне сейчас не до тебя.

Он наклонился чуть ближе, почти к самому уху:

– Иди. Я сам скажу, когда ты понадобишься.

Она сорвалась с места и побежала, не оглядываясь, спотыкаясь о собственные ноги. Его утробный смех – низкий, как со дна глубокого колодца – настиг её уже за поворотом.

Когда она скрылась, Виталик медленно поднял взгляд на низкое, свинцовое небо. Внутри бушевал жар. Сила слушалась его. Теперь он был не просто человек. Он был нечто большее.

***

Вечером того же дня они втроём сидели на ржавых качелях в заброшенном парке, попивая тёплое пиво из банок. Виталик откинулся на спинку, его лицо терялось в сгущающихся сумерках.

Он рассказал приятелям всё, что произошло с ним после сеанса.

– Теперь всё изменится, – говорил он, качнувшись на скрипучих цепях. – Я уже многое могу. Почти всё.

– Что, например? – осторожно спросил Рыжий.

– Например, могу взглядом заставить человека заткнуться, – он в упор уставился на Рыжего.

Тот заметно поёжился.

– Со временем всё поймёте. Мне надо только немного окрепнуть. Я чувствую, мы сможем всё здесь прибрать к рукам. Начну со своего дома. Потом – район, потом весь город, а дальше посмотрим.

Глаза у него горели странным болотным светом.

Рыжий с Паклей сидели молча, боясь поднять на него глаза. Они опасались его и в то же время чувствовали в нём зарождающуюся силу.

– Если будете мне помогать, будете в шоколаде. Надо только делать, что говорят.

– Да мы согласны, – закивал Рыжий. – Только чё делать-то?

– Для начала надо присмотреть за этой Готкой. Мне не нравится её настрой. Только без фанатизма. Чтобы в глаза не бросалось.

– Конечно, Веля, – пробормотал Рыжий. – Приглядим. Только… На что конкретно смотреть?

– С кем ходит. О чём треплется. Если появится кто новый – сразу мне говорите.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– И ещё, – произнёс он с ледяной чёткостью. – Я вам больше не Веля. Зовите меня Босс.

Пакля нервно хмыкнул.

– Да, Ве… Да, Босс, – прохрипел он. – Я… наверное, пойду. Меня там…

– Сиди. Пойдёшь, когда я скажу.

Рыжий молчал. Этот новый Виталя-Босс – пугал его до мурашек. Но сквозь страх пробивалось и другое чувство – рабское восхищение. Он чувствовал за этим парнем силу, опасную силу. И часть его, подлая и подхалимская, уже готова была прильнуть к ней, как к единственному источнику тепла в надвигающемся холоде.

Глава 6

С каждым днём в доме Поздняковых становилось тяжелее. Воздух густел, свет тускнел даже в солнечное утро. У малышей начались странные простуды, Мила возвращалась из школы с головной болью, а сама хозяйка уставала так, будто разгружала вагоны.

Щур видел всё яснее: от Виталика тянулась тонкая, едва заметная нить тьмы, оплетая комнаты, она вилась вокруг дверных косяков, ступеней, оконных рам. Дом покрывался чёрной сетью, и чем сильнее становился мальчишка, тем слабее становился сам домовой.

Особенно отчётливо это проявлялось в системах умного дома. То колонка вдруг, без команды, заводила старинный романс. То пожарная сигнализация внезапно взвывала среди ночи, выгоняя перепуганных домочадцев в халатах на улицу.

– Виктор, когда ты уже вызовешь ремонтников? Сколько можно на улицу бегать по ночам! – Каждый раз кричала Марина.

– Да приезжали они, смотрели, говорят, всё работает, – огрызался тот.

Робот-пылесос носился по комнатам, пугая кота, словно преследовал невидимую цель. Телевизор и чайник включались ни с того ни с сего, раздражая хозяев. Техника жила своей жизнью, отражая сбои в самой душе дома.

Виктор Николаевич списывал это на старую проводку, обещая жене всё починить. А домовой пытался бороться: шептал заговоры у порога, насыпал соль в щели, навевал сон покоя. Хотя и сам понимал – это лишь отсрочка, как латка на гнилом рубище. Иногда это помогало на одну ночь, но утром всё возвращалось. Навь был сильнее. Его питала родная кровь – та самая, что текла в жилах у Виталика.

Щур знал: если парень окончательно поддастся, Навь обретёт тело и силу. Тогда дом станет его крепостью.

Отчаявшись, старик решился на крайний шаг – обратиться к самому сильному духу, которого знал – к Лешему. Только он мог перевесить чашу весов. Но перетянуть его на свою сторону было делом почти невозможным.

Поздним вечером, когда дом стих, Щур скользнул во двор и направился к лесной кромке. Там воздух был иным: густым, влажным, полным шорохов и неясных голосов.

Леший сам вышел навстречу – высокий, сутулый, словно собранный из коры и корней. Волосы его походили на мох, а глаза светились тускло-зелёным. Он двигался медленно и беззвучно, и казалось, что каждое дерево вокруг шевелится в такт его шагам.

– Чего пришёл, Щур? – голос его был глухим, как эхо в пещере.

– Беда в дом лезет, – прямо сказал домовой. – Навь дорогу нашёл через мальчишку. Если он окрепнет, тьма разрастётся. И лес твой в стороне не останется.

Леший усмехнулся, скрипнув, как дуб на ветру:

– Дом – твоя забота. Лес – моя. Пока костров не жгут и деревья не валят, до людской беды мне дела нет.

– Но Навь не остановится, – настаивал Щур. – Сначала дом, потом улица, а там и до леса доберётся. Я один не выдержу.

– Много лет живёшь тут, – наклонил голову лесной хозяин. – Каждый раз со своей бедой ко мне бежишь. Хранишь дом – храни и дальше. Мне людская жизнь чужда.

Щур сжал кулаки. Холодная ярость подкатила к горлу.

– А лесной пожар тебе тоже чужой? Или забыл, откуда у Игната такая лютая злоба к моему дому и ко всему, что его окружает? Он ведь горел в том огне, когда тебя хотел уничтожить!

Воздух вокруг Лешего застыл. Шелест листьев стих.

– Помню, – прогремел он глухо.

Он стоял недвижимо. В его потухших глазах пробежали отсветы того старого пожара. Молчание затянулось.

– Я не знаю, Щур, как тебе помочь. Не хочу я старое ворошить. Вы сами затеяли всё это, сами и разгребайте.

– Хотя бы забери свою Шишу! Она только хуже делает. Кузьма её выгнать не может, а значит и помочь мне как следует не в силах.

– Так он сам её позвал, дурачок, – фыркнул Леший. – На что рассчитывал? Как звал, так пусть и выгоняет. Она уже не моя, я ей не указ.

Щур выдохнул тяжело, не решаясь на резкость.