Анатолий Х. – Дорога. Сборник рассказов (страница 3)

Они остановились у старого, заросшего мхом дерева. Варя коснулась коры, словно здороваясь.

– А может, и не надо было искать, – вздохнул он. – Может, я и есть то, что есть. Без всех этих анализов. Мужик с фурой. Которому просто жить хочется. Просто без вот этого всего.

– Просто – это не значит мало, – сказала она.

Сергей молчал. Потом присел на корягу, глядя в землю.

– Я вот думаю,… Может, я и ушел от неё не потому, что она «душу трогала». А потому, что не знал, есть ли она вообще. Душа-то. А ты… Ты смотришь – и будто знаешь, где она у меня лежит. Нашла и держишь.

Варя подошла ближе, опустилась рядом.

– Я ничего не держу, – тихо ответила она. – Оно само.

Оставшийся день прошёл в тишине. Казалось, что дом сам по себе поглощал шум, делая пространство внутри нереально спокойным, и лишь звуки его шагов нарушали это молчание. Сергей не мог найти себе места, словно время в этом доме было замедлено, а каждое движение лишалось смысла.

Он взялся за работу без особой цели – просто чтобы занять руки и заглушить мысли. Починил забор в двух местах, наколол дров на месяц, хотя понимал: это никому не нужно. Забор, как и весь этот покосившийся участок, давно утратил значение для тех, кто здесь жил. Где-то там, за пределами этих лесов и безмолвных дорог, оставалась его прежняя жизнь, полная других забот.

Ни старуха, ни Варя не говорили ему, что делать – и не нужно было. Он чувствовал словно дом, лес и сама атмосфера начали вмешиваться в его сознание, заставляя его действовать. Всё происходило слишком гладко и естественно, будто кто-то направлял его руки.

Когда он закончил, почувствовал не облегчение, а какое-то странное пустое удовлетворение. Сергей вошёл в дом, смахнув пот со лба. Варя сидела у окна, её лицо едва было видно в тусклом свете, падающем с улицы. Старуха снова возилась у печки, что-то бормоча себе под нос. Вроде бы всё оставалось прежним, но в воздухе повисло лёгкое напряжение, было ощущение, что они говорили о чём-то важном перед его приходом. Говорили о нём.

– Ты закончил? – спросила Варя, не отрывая глаз от окна.

– Да, вроде. – Он сам не понял, что именно закончил. Забор? Дрова? Своё ощущение времени?

– Молодец. Будешь обедать? – спросила она. Она не ждала ответа. Это было просто констатирование. Она знала, что он всё равно останется.

Сергей хотел отказаться. Но желудок, глухо урчащий, напомнил ему, что он давно не ел. Так или иначе, он сел за стол, ощущая на себе взгляд старухи, как из её глаз словно тянется какое-то знание, которое не оставляет места для сомнений.

Сергей пытался думать о чём-то другом, но мысли снова и снова возвращались к тому, что он не должен был быть здесь. Он должен был ехать по дороге, которая не ведет в этот проклятый дом, но, чёрт возьми, он здесь.

Обед был прост – картошка с мясом, и тот самый чай с мёдом, которым Варя его поила вчера. Но казалось, что еда эта была тяжёлой. Сергей заметил, как ему трудно жевать. И каждый глоток – не просто напиток, а как попытка проглотить нечто очень большое и непонятное.

Варя сидела напротив, но её глаза были уже не такими – не по-девичьи невинными. Сегодня они казались умудрёнными, как у кого-то, кто видел слишком много. Она не говорила, только молча следила за ним. И он, несмотря на всё своё желание покончить с этим и вернуться на трассу, ощущал, как его тянет к ней мягко, но настойчиво. Тот же странный, непонятный магнетизм, который он почувствовал при первом её взгляде. Сергей снова пытался убедить себя, что всё это – просто игра разума, что он сам придумал это всё.

Но тут старуха, сидя у окна, вдруг сказала:

– Ты думаешь, что можешь уйти.

Он знал, что это не вопрос. Это было утверждение, которое звучало как приговор.

– Я просто не могу понять, что происходит, – вырвалось у него.

Старуха усмехнулась – тонко, как будто смеялась не над ним, а над чем-то давно решённым.

– А ты и не хочешь понимать. Понимание – оно ведь не всегда облегчает. Иногда делает больно.

После короткой паузы продолжила:

– Не надо тебе уходить, сынок. Здесь твой дом. Твоя жизнь. Всё, что ты искал… оно здесь.

Он вздрогнул.

– Но я… – начал он и запнулся.

Он хотел сказать, что у него есть жизнь за пределами этого места. Но как она выглядела? Лица стирались, образы рассыпа́лись в туман.

Старуха смотрела на него спокойно, как на больного, что вот-вот начнёт метаться в жару.

– Ты всё ещё цепляешься. А надо просто отпустить. Тогда станет легче.

Сергей хотел встать, уйти, но что-то сковывало его. Было чувство, что он не может, что он привязан к этому стулу, к этому дому, к этой старухе с Варей.

– Мне нужно ехать, – пробормотал он, едва сдерживая растущее беспокойство.

Но Варя поднялась, сделала шаг в его сторону, и её глаза стали опять другими, на этот раз тёмно-голубыми, почти синими, полные тоски и любви и в то же время еле заметной необузданной страсти, которая пугала и манила его.

– Ты не уйдёшь, – прошептала она, не отрывая взгляда. – Не теперь.

Следующая ночь прошла ещё беспокойней, чем первая. Он лёг, но сон не приходил. За стеной раздавались звуки, словно кто-то царапал её с той стороны или изнутри. Потом раздался скрип половиц – не громкий, но чёткий. Шаги. Один. Второй. Пауза.

Он сел, напрягся. Выглянул в коридор, но там было пусто.

Сергей вышел, спустился на первый этаж. Ни Варя, ни старуха не спали. Они сидели у печки спиной к нему, о чём-то шептались.

Сергей застыл в дверях. Ни одна из них не обернулась. Не видят? Или делают вид?

Он пошёл обратно, поднимаясь по лестнице, продолжал слышать шёпот. Он не понимал слов – только ритм, как в старинной колыбельной или заклинании. Кольнуло в затылок, по спине пошли мурашки.

Он снова лёг. На этот раз ему приснилось, что он стоит у своей машины, кабина пустая. Сиденье промёрзшее, как ледяной гроб. Он садится, заводит двигатель – но вместо звука мотора слышит женский смех за спиной. Оборачивается – никого. Лишь в зеркале заднего вида – её лицо с чёрными, пустыми глазами. Он проснулся в холодном поту и в твёрдой решимости – надо валить.

Вторая попытка была с рассветом. Он тихо вышел, чтобы не разбудить никого, прыгнул в кабину и поехал. На этот раз – по навигатору, который вёл через просеку, поворот за поворотом.

Через полчаса, проехав пару десятков километров, объехал поваленное дерево, лежащее прямо на дороге и опять увидел… тот же дом. Только с другой стороны.

Он выругался, хлопнул по рулю, заглушил двигатель. Вышел – и небо внезапно потемнело, как будто солнце передумало вставать.

Сергей закурил. Руки дрожали.

На крыльце опять стояла Варя. Босиком. На лице – ни удивления, ни укора, как у человека, который много раз видел одно и то же.

Он прошёл мимо неё, злой – на этот дом, на Варю, на старуху и, особенно на самого себя. За малодушие. За то, что не может просто сесть в чёртову фуру и уехать. За то, что позволил себе поверить – хоть на мгновение – что здесь может быть что-то настоящее.

Пока проходил мимо, их взгляды встретились, Сергей почувствовал, как внутри всё перевернулось. Её глаза больше не манили, не звали, не обещали покоя. В них было что-то другое, что-то тёмное, жадное. Взгляд, от которого все похолодело внутри. В нём не было любви – только звериная похоть и хищная уверенность в том, что он уже её. Словно всё это время она просто играла, выжидая.

Сергей резко отвернулся и почти взлетел по лестнице, захлопнул за собой дверь, рухнул на кровать. Сердце стучало в висках. Его била дрожь, тело вдруг вспомнило, что оно всё это время было в опасности.

Он лежал, уставившись в потолок, и понимал – что-то в нём сломалось. Как если бы действие зелья, которым его опоили, вдруг исчезло. Иллюзия рассыпалась. Картина стала чёткой и настоящей.

Дом больше не казался уютным. Тепло от печки стало липким. Лес за окном – чужим и голодным. Варя – не женщиной, а чем-то иным, принявшим форму, чтобы заманить его сюда.

Что-то в ней было от Лены. Не внешне, а в способе, как они сначала завлекают, дают тебе тёплый плед, уют, вкусный ужин, а потом ты сам не замечаешь, как этот плед становится петлёй на шее. И в этой открывшейся правде не осталось ни тепла, ни уюта – только ужас от того, что он почти поверил ей.

Весь оставшийся день он пролежал в кровати, не смыкая глаз, боясь даже выглянуть в коридор. Внизу слышались приглушённые шаги – Варя и старуха всё время что-то готовили, варили свои зелья, перешёптывались. Иногда раздавался звон металлической посуды или треск дров в печи. Но никто не поднимался наверх. Никто не звал. Не стучал. Они как нарочно оставили его в покое, давая понять, что никуда он не денется.

Сергей лежал, не двигаясь, не моргая, с гудящей тишиной в ушах, и всё яснее понимал: если останется ещё хоть на день – вернуться будет невозможно. Всё, что делает его собой, начнёт стираться. А потом он станет частью этого дома. Этой петли.

Он решил: попробует сбежать ближе к рассвету, когда они будут спать. Если они вообще спят. Потому что где-то внутри он уже сомневался – живые ли они? Или это что-то иное, древнее, обёрнутое в человеческую оболочку.

Он смотрел в потолок, как в крышку гроба. И ждал.

Сергей начал собираться ещё в темноте – когда часы на старой стене пробили четыре. Всё было тихо. Подозрительно тихо. Как перед грозой.