Анатолий Георгиев – Мажоры СССР (страница 14)

В общем, скромный студент, а потом аспирант за десять лет умудрился побывать практически везде, если говорить о ресторанной столице, кроме «Националя», «Арагви» и «Интуриста» (туда, по слухам, можно было попасть лишь по приглашению гостя-иностранца), и даже прорвался в валютный ресторан в Центре международной торговли.

С последним вышла интересная история. Оказалось, была лазейка для советского человека, которому за валюту светила серьезная статья уголовного кодекса (знаменитая «бабочка» — статья 88). Если связи позволяли — в моем случае помог дядюшка, дававший уроки истории дочке администратора из ресторана «Русский», — можно было оставить рублевый депозит в бухгалтерии и выпить и поесть на эту сумму. Естественно, денег не хватало, чтобы продолжить праздник жизни, но ушлые официанты без проблем подтаскивали за рубли хоть водку, хоть коньяк, безбожно накручивая цену.

Я так разыграл приятеля, день рождения которого отмечали. Подошел к нашему столу официант, заранее мною проинструктированный и получивший на карман, и говорит имениннику:

— Вам коньяк передали из Петровского зала!

Немая сцена. Все же валютный ресторан, народу много, но знакомых не видать, неужто кто-то из иностранцев сподобился? Долго меня пытали друзья, пришлось признаваться.

ЦМТ, этот оазис капитализма в центре столицы мирового коммунистического движения, поражал воображение советского человека. Огромный атриум с часами-петушком, прозрачные лифты — «жуки на стенах», солидные мэны, пьющие неизвестные напитки у стойки бара, яркие «ночные бабочки» — другой загадочный мир. Но в ресторане кутили по-нашему, по-российски — с размахом, с хороводами вокруг столов, и иностранцы, по-моему, были в полном восторге от наблюдений за широкой русской душой и с большой охотой принимали участие в общем веселье.

Мою свадьбу гуляли в знаменитом месте, в зале «Ротонда» ресторана «Прага». Всем известная полукруглая колоннада, за которой возвышается купол со шпилем, — это терраса, примыкавшая к залу. Она была заставлена в летнее время бетонными чашами с цветами, и мы устроили там импровизированную дискотеку под магнитофон. В одну из таких чаш мою тетку попытался уронить во время танца подгулявший гость, приземлившийся точно по центру клумбы, — все тот же бородатый Костя.

Увы, это оказалось не только единственным бесчинством, но и, как мы поняли впоследствии, главным событием свадьбы. По крайней мере, только оно и вспоминается сегодня. Эх, нужно было баяниста, что ли, пригласить?

И, конечно, запомнился сам зал и ресторан, в котором перебывали все отечественные знаменитости прошлого века. Отметить свадьбу в «Праге» — это дорогого стоило, и дорого в смысле денег, хотя конкретных цифр не помню (кажется, в районе пятисот рублей за компанию из тридцати человек).

Где-то в районе памятника Юрию Долгорукому и на Пушкинской площади у «Лиры» собирались «журналисты» и примкнувшие к ним неформалы — хиппи, любители рока, панки-гопники, рестораны не жаловавшие и ошивавшиеся в той же «Лире» или в «Космосе», а то и просто толкавшиеся на Тверской вокруг своих лидеров, которые давали уроки безобразий и как портвейн пьянствовать. Любители подрыгать ногами отправлялись в чинные «Времена года» в ЦПКиО или в полубандитское «Молоко» («У фонтана») в Олимпийской деревне (открылось во время Фестиваля молодежи и студентов 1985 года, заправлял там некий Ефим Письман), где угощали молочными коктейлями, курами гриль и… запросто могли раздеть до трусов[30]. Там царил свой микромир, своя субкультура с непередаваемым сленгом и странными обычаями, включая брейк-данс на улице.

^{А ведь был баянист, но он скрывал свои таланты и предпочел упасть в клумбу (фото из личного архива О. Олейникова)}

Плясали также в «Метелице», а к середине восьмидесятых — в гостиницах «Салют», «Космос», «Измайловская» и «Орленок», причем народ с востока столицы запросто перся на Юго-Запад, в то время как «южане» отмахивались от люберов, гонявших их по Измайловскому парку.

Все это началось с середины восьмидесятых, после Фестиваля, прошедшего на удивление тускло и неинтересно. И, конечно, это уже история не про кабаки, а про дискотеки, которые плодились, как грибы, во второй половине восьмидесятых. Нормальная, если разобраться, метаморфоза юношеских развлечений: сменить строгий костюм с галстуком на «бананы», «варенки» и токсичной расцветки куртки, лезгинку — на брейк-данс, салат «Столичный» — на бигмак, очередь за которым на Пушкинской площади вошла, наверное, в Книгу рекордов Гиннеса. Молодежь хотела перемен — окей, получите, распишитесь.

В самих же советских ресторанах эпохи перестройки цены стали расти как на дрожжах. Сто рублей на четверых — нормальный ценник для того времени, как и все более скудеющий ассортимент блюд в меню. В свои права вступала эпоха кооперативных кафе и ресторанов, которые навсегда перечеркнут одну из самых ярких страниц моей молодости, но и подготовят появление новой, не менее захватывающей и интересной.

Гастрооргазм

Невский проспект плывет в раскаленной жаре, как задуманный Петром корабль, но никак не слететь ему со стапелей дворцов в прохладную реку. Столица туманов и вечных депрессий вдруг решает оспорить пальму первенства Сочи, разгоняя туристов с залитых августовским солнцем тротуаров в тень галерей бывших торговых домов.

Я слоняюсь по городу, отдыхая от сидения в архивах. Собираю материалы к диссертации, но сегодня изгнан из рая прохладных залов бывшего здания Сената в связи с санитарным днем.

Хочется кушать, несмотря на плавящийся асфальт. Я иду по проспекту в надежде найти компромисс между телом и желудком, обливаясь потом и прислушиваясь к кваканью в животе. Идея толкаться в душных полуподвальных столовых или пирожковых с их подозрительным ассортиментом и подкрашенным жженкой чаем в больших титанах выглядит крайне сомнительной. Придется кутить на остатки командировочных.

Тенистая Садовая манит и разворачивает меня налево, вывеска «Баку» выдает мгновенное озарение: кто, как не мои любимые азербайджанцы, меня правильно накормит обедом, когда на улице под тридцать градусов слетевшего с катушек северного лета?

Тихий по случаю обеденного времени зал ресторана расслабляет, выбор блюд для меня не является проблемой, и я отмахиваюсь от папки с меню.

— Хочу кюфту-бозбаш и сто граммов водки, — официант понятливо кивает.

Я сижу за столом не один, в «совке» тебя никто не спрашивает о твоих желаниях по поводу размещения в ресторане. Напротив — то ли командировочный, то ли местный ценитель кухни золотой Гянджи, где собрались бабушки, готовящие самые лучшие блюда на свете. Именно там корни той бомбической кухни, в которой даже суп загадочно именуется «соусом». Я знаю, что выбрать, когда прошу бозбаш и водку. Случайный сосед по столу тоже не лыком шит: он, не задумываясь и не пародируя, в точности повторяет мой заказ.

Приносят мой суп. В пиале плавает, как Невский в жарком Ленинграде, монументальная тефтеля, внутри которой спрятано сокровище — ароматная алыча, способная своей кислинкой повергнуть жирный привкус бараньего бульона.

Я выпиваю рюмку водки, заедаю ее ложкой горячего ароматного варева. Оно устремляется по пищеводу, чтобы, встретившись с огненной водой, взорваться в желудке, как гастробомба.

Бах! Меня отбрасывает на подушки дивана, на лбу выступает легкий пот — и вдруг мир вокруг расцветает радугами, и я люблю всех, даже соседа напротив.

Вижу, он испытывает то же самое. Ему и мне так хорошо, что мы, не сговариваясь, сливаем в рюмки остатки из графинчика (у каждого свой брат-близнец по объему), не говоря ни слова, чокаемся и повторяем наше священнодействие.

Не знаю, то ли звезды так сошлись, то ли виной всему жара и атмосферное давление, то ли мне случайно досталась лучшая на свете кюфта-бозбаш, — ничего подобного я более не испытывал, чего и вам желаю испытать! Ваше здоровье!

Тачки

Полноценный рассказ о зажравшихся типах, вызывающих общественное осуждение и нервную дрожь у обывателя, тех самых, кого прозвали «золотой молодежью», был бы неполным, если пропустить тему личного автомобиля. Ведь во все времена шмотки, тачки, кабаки — это как три источника и три составные части марксизма у Суслова и его «сусликов», можно сказать, персональная троица грехопадения для любого мажора.

В СССР человеку могли «простить» коллеги, соседи и родственники хорошую квартиру, дачу, премию за заслуги, но машина… О, здесь слово «зависть» нужно писать крупными буквами.

На недавно прошедшем юбилее моей мамы ее ученица, а ныне замдекана серьезного вуза, спросила:

— Как вы не боялись подъезжать к работе на собственной машине в начале семидесятых?

— Как-то не задавалась я этим вопросом. Я к тому времени привыкла уже, что в семье есть своя машина, — удивленно ответила мама, ведь речь шла не о «Мерседесе» или на худой конец о «Волге» — об ушастом «Запорожце»!

Прошло полвека с тех пор, как мать поразила в самое сердце сотрудников своего факультета демонстрацией «богатства», а отголоски той зависти еще живы! Иначе подобный вопрос не только не прозвучал бы, но и не возник. Идут разговоры, не оставляют людей воспоминания…

Но я не удивлен, ибо сам оказался в подобной ситуации. Как-то раз подъехал к МГУ на убитой «копейке» родителей, где столкнулся со своим учителем английского, состоявшимся и обеспеченным человеком (личным переводчиком Сергея Бондарчука во всех его зарубежных проектах)[31]. Он переменился в лице, когда увидел машину, и спросил: