Анатолий Галкин – Искатель, 2007 №2 (страница 23)

— Кто в вас стрелял?

— Это не совсем в меня, гражданин следователь. Оно так случайно получилось.

— Еще раз спрашиваю — кто стрелял?

— Вера Заботина, наша бывшая актриса.

— Свидетели, вы знаете эту Заботину?

— Да, мы ее недавно хоронили. А Семен Маркович даже на опознание ходил.

Кто-кто, а Шурик Сухов тормозом не был. Он быстро все вспомнил и все сообразил. И своего приятеля Петьку Колпакова помянул непечатными словами, и его подельщика Аркашу. Одно хорошо — с кого-нибудь из этой сладкой парочки есть возможность сорвать премию. За вредность работы… А пока надо продолжать допрос. И натурально, как будто он ни сном ни духом.

— Итак, гражданин Турищев, стреляла в вас или в вазу Вера Заботина, которую вы недавно хоронили. Так?

— Так.

— Вы предлагаете мне этот бред в протокол записать… Это у вас впервые? Или она к вам еще заходила? Я имею в виду не до кладбища, а после.

— Заходила, товарищ следователь. Буквально три дня назад… Прихожу я утром в свой кабинет, а на диване в углу, на куче тряпок — она. Вера Заботина.

— Вы не волнуйтесь, гражданин. Все понятно: пришла и села на кучу тряпок… В тот день она только к вам приходила? До вас она где была?

— До меня она в холле висела.

Шурик слегка прибалдел. Он-то знал, что Заботина жива, но зачем ей в фойе висеть… Отойдя в дальний угол, он достал сотовый и вызвал дежурного. Сухов старался говорить тихо, но в театре везде хорошая акустика: «Послушай, Семен, пришли дежурного психиатра. У режиссера «Глобуса» крышу снесло. Покойницы к нему приходят, вазы бьют».

Только на последней фразе Шурик вспомнил, что китайский фарфор разбит пулей.

— А пистолетик-то где, Семен Маркович?

— Здесь он. Под диван закатился.

Сухов моментально принял боевую стойку. Он приказал свидетелям превратиться в понятых и двигать диван. Эксперт натянул белые перчатки и приготовил пакет. Сержант у двери на всякий случай обнажил свой «Макаров».

За диваном оказалось много вещей интересных и даже интимных. Самое невинное — старый номер «Плейбоя». Самое важное — «Вальтер» и стреляная гильза.

— Первым делом ствол на пальчики проверим. Чьи там отпечатки, Семен Маркович?

— Вероятно, мои.

— Вот и хорошо. И нечего покойницу приплетать… Нынче, конечно, признание не есть царица доказательств, но в протокольчике так и запишем…

Для Оксаны воскрешение Верочки было чудом. Еще недавно она проводила ее в мир иной, рыдала и потом почти каждый день вспоминала со слезами на глазах. И вдруг — новое пришествие Заботиной. А с каким блеском! Со стрельбой и с новым мужем на красном «Опеле». И теперь Оксана должна услышать душещипательную историю о чудесном воскрешении и о вдруг появившемся муже.

Тут-то Верочка и осознала свою глупость. Алексей ехидно молчал, предложив ей сочинять дальше. Но она человек творческий. Что ей стоит набросать вариант сценария — детектив с мелодрамой.

Получилась дикая смесь правды, полуправды и сказки. Так, в новой версии Верочка оказалась случайным свидетелем убийства. А Сытин ее спас и увез на дачу, где во время налета бандитов у них вспыхнула любовь до гроба. И теперь они якобы муж и жена.

Все остальное было лишь чуть приукрашено. И домогательства Семена, и пробка в глаз, и коварный Другов, и Федор у подъезда.

Оксана слушала зачарованно, воспринимая это как мексиканскую сагу о бедной Вере.

Когда «молодожены» остались одни в комнате с огромной кроватью, Сытин одобрительно хмыкнул:

— Да ты писатель, Верочка. Сочинитель! Так ловко концы с концами сплела. Но уж больно нас с тобой смешно изобразила. Декамерон какой-то. Голубь и голубка в розовых цветочках.

— Ну, виновата я, Алексей. Тогда в театре сморозила я про мужа. Само выскочило. Решила, что так для конспирации лучше.

— Выскочило! Слово не воробей, выскочит — и лови ветра в поле. Ладно, проехали… Завтра попробуем поговорить с туристами, которых Ольга в Европу возила. Чувствую, что ее убийство связано с поездками.

— Я тоже так думаю.

— Но работать будем порознь. Разделим списки, обзвоним, и вперед… А теперь, Верочка, давай спать. Ты на кровать ложись, а я там, в углу. На коврике.

Сытин долго искал старый кирпичный дом на Верхней Масловке. Уже по телефонному разговору он понял, что турист Гаев — странная личность. Голос глубокий, завораживающий. Такой бывает у гипнотизеров и священников. И иногда в рекламе на телевидении. Когда хотят залезть в подсознание и развернуть вашу душу в нужном направлении.

Сумрачный подъезд, косые ступени, шаткие перила и массивная дверь позапрошлого века. Жители таких развалюх редко посещают Европу, где в каждом доме евроремонт.

И в своих подозрениях Сытин не ошибся. Комната Антона Ивановича представляла собой нечто с религиозным оттенком. Иконы, лампада, а под ними компьютер и кофеварка фирмы «Браун». И еще — на всех стенах полки с книгами.

И хозяин — чистый поп, только в джинсовке. Главное в священниках не борода. Их выдают глаза. Они глубокие, добрые и потусторонние. Не пустые, не бездумные, а смотрящие на нас из другого, из лучшего мира. Как на рублевских иконах.

Хозяин усадил Сытина в мягкое кресло, сел рядом, заговорил тихо и вкрадчиво:

— Вы хотели об Ольге Сытиной поговорить? Вы кто ей будете?

— Муж… Супруг бывший.

— Почему — бывший? С ней все в порядке?

— Ее убили. Застрелили в центре Москвы.

— Жаль… Царствие ей небесное.

— Вы, я вижу, священник. Как мне к вам обращаться?

— Антон Иванович. Я был священником. Был, да весь вышел. Уволился по собственному желанию.

— Почему?

— А я, милый Алексей Юрьевич, слишком много размышлять стал. Слепая вера и логика есть антиподы… Вот вы сколько знаете Евангелий?

— Четыре. От Матфея, от Луки, от Иоанна и еще от кого-то.

— От Марка… Но всего их было более тридцати. От Фомы, от Иуды и даже от Марии Магдалины. Где эти тексты? Оказывается, в четвертом веке не прошли цензуру Константина Великого. Он тогда еще язычником был и подбирал религию на свой вкус.

— Я этого не знал.

— А многие ли знают, милый вы мой? Единицы! А вы мне дайте эти тексты. Не хороните их в ватиканских подвалах. Я сам хочу познать, где в них ересь, а где промысел божий.

Сытин не забыл, что пришел сюда совсем не для религиозных бесед. Тем более — с оттенком богохульства. Но личность Антона Гаева его завораживала. Вещи он говорил крамольные, а голос был искренний, и глаза светились верой. Или это не так?

— Вы сами ушли из священников, Антон Иванович? Разуверились?

— В служителях церкви разуверился. А в Бога я верую. Знаю, что ведет он меня по жизни, хранит и спасает… Я в Афгане с первых дней был. Боевой офицер, разведчик. И однажды наша группа попадает под минометный обстрел… Когда я очнулся, сразу увидел душмана, который улыбался и шел прямо на меня. Понимает, что я беспомощный, и издевается… Впервые я о Боге подумал. Клятвы давал, молился, как мог… До меня десять метров. Дух направляет автомат, делает еще шаг — и взрыв.

— На мину наступил?

— Может быть. Но для меня это чудо… Кстати, мой опыт разведчика мне в Амстердаме пригодился. И это связано с нашим гидом Ольгой. Послушайте…

После осмотра музея бриллиантов последовала большая поездка по городу. Все как обычно: налево ратуша, направо каналы, налево Ван Гог, направо мадам Тюссо.

Гаев и не собирался следить за Ольгой. Просто сработал цепкий глаз бывшего разведчика и синдром легавой. Раз от тебя убегают, то ты должен догнать и схватить.

А Ольга действительно волновалась и старалась ускользнуть от группы. Ни в Париже, ни в Брюсселе она этого не делала.

Три пожилые дамы, которые панически боялись потеряться в городе с Кварталом Красных Фонарей, чуть ли не держали гида за рукава. Но Ольга петляла, бегала по самым многолюдным магазинам и, наконец, оторвалась. Молодость победила! Она оторвалась от трех дам, но не от бывшего афганца.

Ольга обогнула Главный причал, проверилась и, поглядывая на часы, побрела по тихой улочке с непроизносимым названием из двадцати трех букв… Антон Иванович был почти рядом, он все видел четко, но она его видеть не могла…

Очевидно, время встречи наступило, и Ольга юркнула в подъезд мрачного дома. Гаев заглянул туда через двадцать секунд и услышал, как хлопнула дверь на втором этаже.

Долго ждать не пришлось. Замок внизу щелкнул, дверь скрипнула, послышались голоса. Женский — Ольгин, а мужской… Неизвестный говорил на чистом русском языке, но с непонятным акцентом. Смесь немецкого, еврейского и белорусского.

— Как вы провезете такую сумму? В том интимном месте, где вы везли камушки, сто тысяч не поместятся.

— А вы шутник, Пауль. Шалунишка… Мы на автобусе прямо до Москвы. Такие группы таможня не трогает. Да и тайничков в машине много.