Анатолий Эстрин – Веселое шаманство чжурчжэньских рун. Обучающий роман, не поэма (страница 3)

С каждым месяцем неудачных попыток расшифровать древние надписи, Валерий Павлович становился все более замкнутым и угрюмым. Дружеские подтрунивания коллег озлобляли его и больно били по самолюбию, превращая вдруг расцветшего и вдохновленного высокой идей ученого в желтый, раздраженный, бормочущий себе под нос странные фразы, осунувшийся зимний скелет.

Глаза Валерия Павловича запали, руки стали дрожать мелкими непрекращающимися амплитудами. И без того ранее не очень общительный и неопрятный, он превратился в угрюмого, замкнутого, одержимого дьяволом словесности человека.

«Нахрен ты ее нашел, Валерий Хренов?! – спрашивал он себя в порыве творческого отчаянья. – На хрена не пошел на метр в сторону?! Не нашел бы ничего, да и жил спокойно. Пока я тут бьюсь над открытием века, другие за моей спиной докторские защищают, да по каким темам! „Влияние самураев Средневековья на обрезание овец средней полосы Средиземноморья“. Это что, тема?! Тема. Мне-то за что, за какой-такой грех человеческий находка данная дана была?! Что я сделал, Господи, что покарал ты меня сиим наказанием?! Неужто за мои атеистические речи? Поделом! Даю обет святой: не буду стричься и мыться, как это делали дикие варварские тюрки, и ногти стричь, пока не разгадаю мудреный скрипт, тем более, я это уже умею хорошо делать и делал раньше. Костьми лягу, но всем покажу на что я способен!»

Трехглавая гидра лингвистов-дешифровщиков Маша, Даша и Глаша без устали колдовали над найденной табличкой. Практически все известные им системы декодирования информации были применены, но результатов не дали. Ни поиск внутренней структуры, выделяющей повторяющиеся конструкции текста, ни логико-комбинаторные методы, ни традиционный сравнительный анализ ни к чему не привели. Рунические надписи оставались непостижимыми для современного понимания.

Коричневые потертые шкафы экспертной лаборатории с грустью и вожделением смотрели на научных сотрудниц, слегка подзадоривая их своим авторитетом; большие мытые окна внушали им атмосферу сосредоточенности и вялого, но планомерного движения; потертые столы эконом-класса с облезлыми боками давали им кратковременный оптимизм и ощущение приближения дня зарплаты, которую следует честно и со смыслом отрабатывать.

Все, так или иначе, способствовало спокойной и углубленной научной работе.

– Это алфавит или абигуда? – с каплей пота на лбу спрашивала рыжеватая Маша.

– Сложное письмо или идеографическое? – вопрошала сухопарая Даша.

– Чему могут быть ревалентны эти руны? – глубокомысленно вздыхала беременная Глаша. – И будем ли мы их называть рунами? Или иероглифами? Под рунами в древности подразумевали любую письменность, как тексты, так и отдельные слова, и отдельные знаки. Давайте определимся с определениями и от этого будем отталкиваться.

– Пусть будут рунами, – согласилась Даша. Да и так говорить короче. Можно слога экономить. При каждом произношении слова «руны», а не «иероглифы», при условии, что мы говорим это сто раз в день, мы экономим пятьсот звуков. Классно же. Это практически полный рот невысказанных высказываний. А, если сюда добавить износ языка и зубов, то, вообще сплошная выгода получается. Поэтому, будем говорить «руны». Так короче.

– Ха-ха! – усмехалась Глаша. – Все равно параллели проводить не с чем. С чем сравнивать, когда не понятны никакие закономерности и нет двуязычных документов? Мне скоро в декрет. Нервничать нельзя, особо напрягаться нельзя. И Ваньянь ли это написал?

– Ваньянь не Ваньянь, – все одно – Синь, – закивала Маша. – Ваньянь Синь – создатель рун. А мне от этого ни холодно, ни жарко. Я, вот, вообще, без мужчины живу – ни синего, ни красного, никакого нет. Хочется маленького.

– Мужика маленького, – поддевала ее Глаша, – или ребеночка?

– Ребеночка, да и мужика маленького тоже. А что? Удобно. Места много не занимает. С кровати сталкивать не будет, ноги на тебя складывать не станет. Если что, можно его и сковородой. Сдачи не даст. Маленькие – они такие милые!

– Думаю, что это логограммы, подруги, – возвращала к своим обязанностям другие головы Даша. – Каждый символ – целое слово. Нужно только понять, что означают символы, и тогда нам удастся расшифровать надпись.

– Я не согласна, – сопротивлялась Маша, – уверена, что текст выражается фонемами или группой фонем, а также идеограммами, служащими для обозначения грамматических категорий слов или морфем.

– Давайте рассуждать. Часть чжурчжэньского письма родственно киданьскому и китайскому, но мы точно знаем, что их значения совершенно иные. Какие? Я вас спрашиваю! Будем ждать, когда археологи найдут какие-то документы и артефакты в будущем, чтобы можно было найти ключ к этому языку. Напишем отчет, что ничего так и не поняли, но очень старались, и займемся текущими делами спокойно, без напряжения. Помните наш девиз?

И гидра дружно скандировала: «Не дадим себя использовать ни козлам, ни разным пользователям!».

– Как только Хренова успокоить? – возбужденно спохватилась Глаша. – Ведь проходу не дает. Каждый час интересуется – , не расшифровали ли.

– Не расшифровали, – зло вставила Даша, – и не расшифруем. И если бы даже могли, то из принципа не стали бы, чтобы этому идиоту не помогать! Правда, девочки? Как он к жене своей относился, что она от него ушла? Проявим женскую солидарность.

Гидра в общем порыве зацокала, затопала и изрыгнула пламя единодушного мнения окончания периода исследований. Более никто, кроме Валерия Павловича, иллюзий по поводу прочтения таблички не строил. Все прекрасно понимали, что ни один ученый надписи на чжурчжэньском прочесть не смог и навряд ли вообще когда-нибудь сможет, разве что случится чудо и где-то в анналах случайно найдется не исковерканный средневековыми монахами словарь чжурчжэньско-китайского языка, и только тогда, при самых благоприятных условиях, перед историками откроются те самые радужные перспективы, о которых все грезят.

Валерий Павлович тоже в глубине души понимал это. Он рвал и метал от отчаяния и собственного бессилия. Рвал он, как правило, бумагу, а метал металл. Свое раздражение и агрессию он выплескивал на трехголовую гидру, посмеивающуюся и ехидничающую над ним, на вахтершу Груню, признающую абсолютным неопровержимым фактом реальности бытия – лишь полную тарелку пельменей, на оголтелых водителей, подрезавших его авто и вилявших на дороге, когда он возвращался с работы, и на пакеты с мусором, которые ему приходилось выносить в контейнер на улице, возле которого он потрошил их с бешеной хваткой ротвейлера и жуткими завываниями.

Злоба, перемешенная с неудовлетворенностью жизнью, заметно разрасталась в сердце Валерия Павловича. Она превращала его в оголенный нерв, в острую боль от несправедливости мира, коснувшегося именно его и заставляющую страдать денно и нощно. Она сгибала его спину к земле, делала походку свинцовой и многотонной, дыхание – громким и поверхностным, а взгляд – диким и волчьим.

«Как несправедлив мир! – ревел Валерий Павлович внутри себя самого. – Как безнравственен и подл по отношению к простому человеку. Как он предательски убивает надежды на счастье. И нельзя ни на минуту надеяться на его понимание. Вот он дает обещание, надежду, огонек на спасение, намекает, что жизнь обретет новые горизонты, и следующим шагом – убивает, подкашивает, отворачивает от надежды, рушит планы, что так тщательно строились до этого и придавали сил. Предает, словно лучший друг, что рос с тобой вместе и казался тебе братом. Нельзя, нельзя верить миру! Никому нельзя верить! Нельзя открываться. Лишь откроешься, примешь свое предназначение, особую миссию, – и тут же получишь под дых его кулаком. Как же больно осознавать предательство мира! Ноги подкашиваются от такого подвоха».

Прошло десять месяцев тупиков и страданий. Снова пролетело лето, и наступила осень. Археолог Валерий Павлович окончательно потерял сон и покой, осунулся, посерел, почти перестал есть и общаться. Он горстями пил таблетки и воду, и постоянно бурчал себе под нос нечленораздельные фразы: «Гласная, согласная… Ударение на втором слоге… Морфема… Акционированная парадигма… Рецессивный акуд… Лабиовелярные гортанные смычки… Нулевая инициаль… Каузативный прификс и прочее».

Однажды он даже позволил себе накричать на заместителя директора по научной части, беспардонно вмешавшегося в его размышления, за что чуть не лишился должности и не был выдворен из Института. Его спасло божественное вмешательство в лице Полины, знавшей заместителя по научной части лично, поскольку его сын учился в ее классе, и замолвила за бывшего мужа свое словечко пощады.

В знак благодарности Валерий Павлович ей сухо сказал: «Спасибо. Не нуждался». Полина же всплеснула руками, хмыкнула и напомнила Валерию Павловичу о его обещании каждый месяц отчислять ей в качестве компенсации за загубленную молодость свою зарплату, за исключением трат на еду и коммунальные платежи.

Валерий Павлович стойко сглотнул эту горькую пилюлю и рыцарски произнес: «Разве что».

Семейные передряги перестали его интересовать, весь его мозг кипел размышлениями о чжурчжэньском языке, и там не оставалось места ни для чего более – . «Слишком уж язык заковыристый, – барабанил он днем своими желтыми сухими пальцами по рабочему столу на работе, а вечером, съев печенье и выпив стакан воды, по своему столу дома. – Подлючий язык. Ни в какие таблицы не укладывается, ни в какие логики не умещается. Даром, что на китайский похож, на киданьский. Да не китайский вовсе, не киданьский. Адский язык! Сущий яд, а не язык!»