Анатолий Ехалов – Деревенские истории (страница 15)
– Погодите, я за вещами схожу…
…Погрузили дети его поклажу в лодку и вверх по реке. Где на шесте, где веслами. Вода еще большая стояла в реке.
Николай за весла сел. Раз веслом махнет, лодка стрелой летит.
Дети «Катюшу» поют.
И тут видят, Катыря идет с запани в поселок.
Кричат:
– Дядя Гриша! У нас папка вернулся! Садись к нам в лодку.
Николай лодку к берегу подогнал. Обнялись они с Катырей.
Слышат дети, Катыря говорит отцу: «На одном берегу праздники справляют, на другом – похороны. Вот она наша жизнь».
– Что такое случилось, сосед? – насторожился батька.
– Да вот, говорю, начальник нашего участка Травин повесился на сосне.
– Как повесился?
– А говорят, ехал из Вологды, деньги вез, да не довез. Прогулял, растратил на девок деньги-то. Вот со страху и повесился…
Батька только плечами повел.
– Писали мне на фронт. Напакостил тут много…
…Платонида на берегу извелась вся, ожидаючи мужа. Вся с лица спала, одни глаза остались.
И вот в сумерках уже едут.
Высыпали из лодки радостные дети. За ними отец. Молчаливый, неулыбчивый. Хотела Платонида на грудь ему упасть. Да где там. Холодом от мужа за версту подает.
– Ну, вот и свиделись, – сказала горько Платонида. – Что ж, не хочешь меня принять такую?
– Трудно принять. Время нужно. Я тебя судить не могу. А твой начальник, слышала, верно, на сосне качается…
Платонида зарыдала в голос:
– Господи, Николай!
Надо бы радоваться, а тут слезы и горе.
А чего ж не радоваться Житьевым! Вся пятеро братьев вернулись с войны, хоть и израненными, но живыми.
Ночью, когда дети уже спали, Николай достал из кармана пачку денег, кинул на стол.
– Это вам мои аттестаты, мать. Возьми на конюшне лошадь, поезжайте в город. Детей приодень, сама себе купи платье. Продуктов. Надо справить мое возвращение.
Целое лето фронтовики рыбачили на реке, готовились к охоте на крупного зверя, бражничали у костра с ушицей, рассказывая друг другу о своих любовных подвигах.
И действительно, немытые, обовшивевшие в окопах, истосковавшиеся по любви и ласкам, они сделали на какое-то время эту тему главной в своей жизни. Надо ли было судить их за это?
Сколько драм разворачивалось здесь летом сорок пятого. Они, фронтовики, порой казалось, готовы были перешагнуть любые нравственные законы и традиции, чтобы добиться своего. А женщин и уговаривать много не надо было.
Возвращение Житьевых праздновали всем поселком.
…Гуляли дня три. Катыря умаялся, играя на баяне фронтовые, застольные. Над поселком неумолчно гремело:
Лешка любовался отцом. В новом темно-синем костюме, на котором сияли ордена Великой Отечественной войны и Красной Звезды. В белой рубашке, с рассыпанными темными кудрями на высоком лбу, он выделялся среди всего застолья и в пляске на кругу, и в танцах. Статный, широкоплечий, сильный, стремительный, как сжатая пружина…
Не один Лешка любовался Николаем Житьевым. Сколько влюбленных девичьих глаз внимательно следили за героем! И пуще всего любила его до сердечной дрожи в груди, до невольного вздоха, до страстного обожания Любашка Лесникова, еще только-только входящая в девичью пору.
Семья Лесниковых в соседях жила. Отца на фронте убило, а мать Лесникова поднимала пятерых сыновей и дочку.
Парни уже под потолок, дружные, крепкие, дерзкие. Часто они приходили гулять к Житьевым, в карты поиграть вечерами, вместе с Лешкой и Колькой на рыбалку, на охоту бродили.
Любашка Лесникова и была пятым ребенком у Лесниковых, хотя и было ей лет пятнадцать, но уже красавица была несказанная.
Вот она-то и влюбилась без памяти во фронтовика Житьева.
Лешка детской любовью к Любашке пылал. И ничего с собой не мог поделать.
Как-то под вечер он удочкой ловил рыбу в Дороманке, а Любашка со стадом рядом была. Все ближе и ближе к Лешке. Села рядышком, в глаза заглядывает:
– Ты не сердишься, Леша, что я папу твоего люблю? Веришь ли, сил нет, как люблю… Кажется, отними у меня эту любовь, и я умру, Леша. Ты ведь не хочешь, чтобы я умерла?
– Скажешь тоже. Умрешь… У батьки мамка есть. Ей-то каково, узнает?
– А она не узнает. Ты ведь не скажешь ей? А потом у твоей мамки ты есть, Колька, Клавка, Катюшка… Она вас любит, и вы ее любите. А меня любить некому, – прошептала она и опустила голову.
– А мамка твоя, братья…
– Мамка? Она только ругается да пилит меня, а братьям я вроде прислуги. Под ногами путаюсь. – И по лицу ее покатились слезы.
– Не надо, – сказал Лешка. – Я тебя люблю. Так сильно, что и сказать не могу.
– Я знаю, Леша. Но и я ничего не могу с собой поделать. Давай, я тебя поцелую. Только я все равно буду думать, что целую его.
Она обхватила руками Лешкину шею и прильнула неумело своими горячими губами к Лешкиным потрескавшимся за знойное лето губам. Губы Любашки пахли земляникой. У Лешки поплыла голова…
И тут над их головами раздался голос:
– Не помешал?
Лешка вскинул голову. Рядом стоял отец с удочкой.
– А я пошел тебя поискать, – сказал он ласково. – Мамка тебя ищет. Твой черед огород поливать…
Любашка, увидев Житьева-старшего, вспыхнула, как маков цвет.
– Сынок, мамка тебя дожидается, – повторил Житьев.
Смущенный Лешка поднялся, взял удочки и нехотя поплелся в гору.
– А что, Любашка, – спросил Николай, – придешь ли сегодня с братанами к нам?
Любашка не ответила. Она смотрела влюбленными глазами на Житьева и молчала.
Батька в тот день вернулся с реки уже затемно. У Лешки замирало сердце от ревности и нехороших предчувствий.
Глава 17. Тайное и явное
Никто не видел и не знал про тайный роман Лесниковой Любашки с фронтовиком Николаем Житьевым, кроме Лешки. Где они встречались, когда… А Васька умел хранить тайну, хотя и не остыла в его сердце любовь к Любашке.
Да у Платониды сердце-вещун подсказывало, что неладно с Николаем, чужой он. Как пришел чужой, так чужой и остался. Не мог смириться с жениным грехом.
И только год спустя вскрылись эти любовные дела. Мать Лесникова увидела, что девка у нее ходит беременная. Что уже живот у нее обозначился, что рвет ее и мутит.