Анатолий Ехалов – Деревенские истории (страница 14)
Продела руки в лямки ставшего тяжелым пестеря и побежала рысью домой. Не доходя до дому, она прикинула, что успеет еще сбегать в лес, еще нарежет пестерь мяса… Глядишь, и одолеют зиму.
И она снова побежала в лес, и на следующий день бегала. Она слышала, как ходил вокруг оставленной добычи медведь, как урчал и хоркал, но не прогнал ее грозным ревом и страшным видом своим.
…Платониде удалось пристроиться на малые деньги истопницей в школе. Но этой зарплаты не хватало и на хлеб. Искать поддержки было не у кого. Катыря съехал от них в деревню на запань. Лахов сам едва волочил покалеченные ноги…
К апрелю кончилась и картошка, и мясо, рыба в реке не ловилась, слишком низким был уровень воды. Скатилась рыба в большую реку.
По утрам Платонида делила между детьми последнюю картошку, по картошине на каждого. В школу дать уже было нечего.
Еще бы месяц, полтора прожить до первой крапивы, до весенней рыбы…
Выход у Платониды был: поклониться Травину. Но сама мысль об этом загоняла ее в депрессию. Порой она сидела на табуретке, сложив на коленях руки, и глядела бессмысленно в окно. Без дум, без желаний, без воли.
Однажды прибежал из школы перепуганный Васька:
– Мамка! Там, в школе, Надька наша упала, говорят: голодный обморок. Дай чего-нибудь сладкого… Говорят, ее надо чаем сладким отпаивать.
Платонида встрепенулась, хотела было бежать спасать дитя, но спасать было нечем. Ни хлеба горбушки, ни сахара куска.
А Надьку уже вели из школы под руки Колька и старшая Клавка.
И эта беда брела снова к ней. И никто, кроме ее самой, не мог развести эту беду.
– Ждите! – сказала она детям. – Я скоро вернусь.
И она прошла, тяжело шагая по дороге в контору, стоявшую на горе.
– Чего тебе? – Травин даже не поднял головы от стола, когда в дверях появилась Платонида.
– Работа нужна! – выдавила она из себя хрипло. – Дети голодают.
– Что, поубыло спеси? – На этот раз Травин уже посмотрел на Платониду.
Платок свалился с ее головы, щеки горели нездоровым румянцем, а глаза были полны тоски. И все равно даже в фуфайке, разношенных подшитых валенках, была хороша.
– Или ты все еще со скребком ходишь?
Платонида молчала.
– Так что же молчишь?
– Я готова на все, – тихо сказала она. Но Травин услышал.
– Ну, так давно бы. А то брыкаешься, как необъезженная кобыла. Завтра утром детей отправишь в школу, я к тебе приду. Подготовься. Поняла?
– Поняла, – ответила Платонида, едва справившись со спазмами в горле. – Мне аванс нужен. Дети голодают.
– Ладно. Иди в кассу, я скажу.
Травин откинулся на стуле и постучал в стенку.
– Марья, выдай Гуськовой аванса сто рублей и талон на муку. Она с понедельника в лес выходит.
…Травин пришел не таясь. Белым днем. Он овладевал женщинами и девушками участка, как щелкал орехи.
Он закрыл на крючок дверь и, не говоря ни слова, опрокинул Платониду на кровать.
И она не оказала ему никакого сопротивления. Только слезы потекли по зардевшимся щекам.
– Завтра приду снова, – сказал он. – В это же время. Мне понравилось.
Это произошло в середине марта. Это было ужасно. И вот-вот должны были вернуться фронтовики. Война заканчивала свою страду.
Глава 16. Фронтовики вернулись
Война, унесшая миллионы жизней, наконец, выдохлась и умерла сама с переломленным хребтом. С цветением черемух, яблонь, сирени вернулся мир.
Пароходы, полные фронтовиками, приходили чуть ли не каждый день… Через одного, через двух на третьего, но возвращались битые, стреляные, калеченные, радостные фронтовики.
Женщины окрыленно летали по поселку, ребятня хвасталась обновками и подарками, привезенными отцами и братьями с войны. И только Платонида ждала мужа со страхом и немыслимыми страданиями.
Порой у нее возникало желание дождаться мужа, передать на его руки детей и покончить с собой.
Не она одна, не первая и не последняя с этим горем… Сколько в округе девок, принужденных к сожительству, не вынесло позора и наложило на себя руки…
Платонида написала мужу все, как есть:
«Я грешна, Николай, перед тобой. Но выхода у меня не было. Согрешила перед тобой по принуждению с человеком мне ненавистным. И только ради того, чтобы спасти детей от голодной смерти.
Как ни трудно, но я написала тебе эту правду. Лучше сама, чем кто-то поведает ее тебе со стороны.
Если сможешь – прости, приму покорно твой гнев, буду любить и холить тебя. Нет – в мире много дорог, много женщин, которые лучше меня, честнее и станут любить тебя больше, чем любила я. А детей сберегу и воспитаю, раз сберегла их в лихой час даже такой ценой…»
Ответа от Николая не пришло.
…Начальник участка, бабский командир Травин уже давно готовился покинуть свой боевой пост. Он еще зимой ездил в область, хлопотал о переводе, и говорили, что скупал в городке золотые монеты. Их было здесь много в черном обороте. Продавали за бесценок. То там, то тут пробивались слухи о найденном кувшине с золотыми или серебряными монетами, а то про целый таз золота, который нашли якобы под яблонями монастырского сада. Надо тебе золотые зубы, только скажи нужному человеку и тут же предложат царских монет на целый рот.
Похоже, и Травин решал в области с помощью золотых монет из монастырского сада свои проблемы.
Это была его последняя поездка. Травин возвращался на пароходе, чтобы забрать свою жену. Это был шумный веселый пароход, на котором возвращались фронтовики. Играла гармошка, звенели песни, стучали каблуки…
И вот, наконец, вернувшиеся с очередным пароходом фронтовики принесли Житьевым радостную весть: Николай вернулся. Но задержался в городке у друзей.
Весь поселок замер: как-то встретятся Николай с Платонидой. В деревне вся твоя жизнь на виду, захочешь скрыть, да не скроешь.
Рады ребятишки, прыгают чуть не до потолка, визжат, «ура» кричат.
– Что же ты, мамка, не рада папке?
– Рада, Вася, рада! Еще как рада, – а у самой слезы на глазах.
Ждут Житьевы отца день, второй, третий. Нет батьки.
Неделю нет.
Платонида взяла лодку, погрузила детишек в нее, от берега отпихнула:
– Плывите, ребята, к папке, найдете его в городе. На мельнице он, вся-ко у Миши Костягина. Зовите домой. А я вас тут дожидаться стану.
Поплыл стружок по Дороманке. А в нем Клавка, Лешка, Колька, Катька… Три года батьки не видели…
Скатился стружок по быстрой реке. Причалил Лешка его у мельницы. Ждут, пождут: не покажется ли их батька на берегу… Какой он? Узнают ли его?
И вдруг видят, идет человек. Батька?!
Выскочили все из лодки, бегут навстречу.
– Папка! Папка! Вернулся!
И верно, не ошиблись дети. Папка их родной идет. Схватил их всех в охапку и заплакал.
Уходил – плакал и пришел – плачет. Радоваться надо!
– Папка! Домой поехали! Мамка ждет!
А батька стоит молча, держит ребятишек руками и плачет.
– Едем папка, едем скорее.