Анатолий Дернов – Проклятые (страница 4)

Мы побродили ещё немного, после чего проводили Володьку спать и заодно забрали по пути со мной на вокзал его бабушку, которая гостила тут с самой свадьбы.

Глава 4. За что мы любим истории

Пока я усаживаюсь в автобус, непредусмотрительно оставив рядом свободное место, которое без вариантов займёт Володькина бабушка, хочу ответить ещё на один вопрос читателя.

Как же можно писать о герое, который не вызывает сопереживания? Безусловно, имеет полное право на существование позиция брюзгливых критиков: не пишите про себя – вас никому не жалко. Создайте лирического героя, которому захотят сочувствовать.

Однако простите меня, родные мои. Что же делать, если у меня нет лирического героя, который вызывал бы сопереживание? Я ведь не заставляю никого выбирать его президентом литературного сообщества, не призываю даже помогать ему. Все мы, товарищи, должны сейчас, пока Володькина бабушка запустила вечный двигатель, открывающий и закрывающий её рот, признаться себе, что мы бываем крайне несправедливы к отдельным персонажам. Посмотрите, сколько им приходится терпеть только лишь ради того, чтобы вы смогли о них прочитать. Возможно, некоторые из них хотели бы выбросить эти эпизоды из своей жизни, а не множить их тысячами экземпляров. Поэтому давайте остановимся на промежуточном выводе: нам нравятся несправедливые истории.

Если уж совсем откровенно, то вряд ли кому-нибудь из вас захотелось бы участвовать в истории, где всё ровно и каждому воздаётся по заслугам. А как же прибавочный продукт? Ведь даже на работу, помимо главного иррационального мотива всей жизни – слить большую часть жизни куда-нибудь, легальным и одобряемым способом, вы идёте только ради того, чтобы получить больше, чем вы того заслуживаете. И если уж вам предложат стать персонажем – наверняка вы подумаете: что я буду с этого иметь? Окажусь ли я в итоге в плюсе? Но ведь плюс – это одна из форм несправедливости. Почти все мы и почти всегда не против, если жизнь будет несправедлива в нашу пользу. Люди даже в лотерею играют, чтобы кто-то мог сказочно разбогатеть за счёт того, что все вместе они вдвое обнищают.

Раньше я не часто заходил в гости к бабе Шуре и почти не общался с ней, поэтому возможность оценить её речевую несдержанность представилась мне впервые. Как всякий болтун, я не переношу болтунов на дух. Особенно тех, кто вставляет ногу в дверь прежде, чем спросить, есть ли у тебя желание его слушать. Володькина бабушка была худшим вариантом. Если бы она ела столько, сколько болтает, в автобусах она бы не ездила, её лишний вес, вероятно, вызывал бы опасения у окружающих и, скорее всего, ей даже пришлось бы решать эту проблему, когда бы из-за неё выглянула одна из болезней. Но с болтовнёй никто не скажет: вы рискуете простудиться или подцепить инфекцию или иссушить свой мозг оттоком слов.

Уже на вокзальной скамейке баба Шура говорила обо всём подряд, начиная с того, как нянчила маленького Володьку, и дальше в прошлое, пока не добралась до собственного детства. Пристроившись на соседнее сиденье, баба Шура напрягала голосовые связки долго и без перерывов. Я не прислушивался к её словам особенно внимательно и с приближением позднего вечера начинал думать о сне, однако некоторые истории о злых соседях запомнились мне довольно подробно. Со временем мне даже самому захотелось спросить о колдуньях, тем более что в памяти ещё не остыл недавний Володькин рассказ.

– А правда, что у вас тут раньше в каждом доме ведьмы жили? – прервал я длительное выступление попутчицы.

– Так я же тебе об этом и говорю, – ответила она, повысив голос. – Слушай дальше.

– Ах, Вы именно об этом, – повернулся я к ней, впервые оторвав взгляд от дороги, которая в сумерках размывалась под колёсами и усыпляла. – Продолжайте. Только о ведьмах поподробнее.

– Дед вечером услышал, как овцы кричат. Выбежал во двор, а там по загону полено катается и гоняет скот. А двор-то наш надо представлять – это ведь не то, что обычное помещение. Вот, представь себе забор, невысокий такой, из трёх жердей, а внутри пространство ещё на четыре части разделено, где овцы находятся. И по углам всего этого загона стоят большие шесты, на которых крыша держится, а посередине как раз ничего нет – небо видно.

– Это типа римского пантеона, получается? – сумничал я.

– Да почём мне знать, как у них стойла строят? – отмахнулась баба Шура. – Ну, ты понял, в общем. Так вот. Дед быстро сбегал за топором, перелез через ограду и давай за поленом гоняться. Машет топором, а оно всё увёртывается. Так долго он не мог ничего поделать, только из сил выбивался. А потом сделал вид, будто собрался обратно в дом возвращаться – он у нас хитрый был – и, как только полено остановилось, дед резко развернулся и треснул по нему со всего маху. Ну, оно опять успело отскочить, хотя на этот раз топор по сучку попал. Сучок отлетел, а полено как подпрыгнет на крышу! Перекатилось куда-то с глаз долой и больше не появлялось. Ну, дед посидел немного во дворе, а потом, как овцы успокоились, пошёл спать.

Автобус остановился кого-то подобрать. Баба Шура замолчала. Я подумал, что это шанс вернуть тишину, но не удержался:

– И причём же здесь была колдунья?

– Так сразу было ясно, что это соседка ополчилась на деда, – наставническим тоном ответила бабушка. – На следующее утро дед зашёл к ним в гости, проведать, а у неё на левой руке большого пальца нет.

– Он, что ли, отрубил? – засмеялся я.

– Да отрезала-то она его себе сама, как уверяла, – махнула рукой баба Шура. – Внук её яко бы видел, как она зазевалась, когда огурцы резала, и прямо по пальцу себе тяпнула. Да тяпнула-то так странно, будто специально. А мне всё кажется, что он у неё уже был отрезан, и она только ждала момента, чтоб показать кому-то, будто это не мог сосед сделать.

– Ага. А настоящий палец остался валяться в овчарне и его потом овцы съели. И зачем ей нужно было Вашему деду вредить?

– Да она как-то раз хотела кому-то что-то сделать пакостное, а дед мой краем уха услыхал и только посмеялся над ней.

Я посмотрел, не понимая объяснений.

– Ну, сглазил он тогда, и у неё ничего не вышло. Кажется, она собиралась дочь за кого-то выдать, а жених потом на другой женился, – да уж, куда пакостнее. – Но она всё равно нам отомстила. Мы, помню, с мамой в город ездили в больницу, а на обратном пути встречается нам соседка и говорит: «Варя! У вас ведь волк всех гусей передушил!»

– И думаете, это из-за неё?

– А что же: само собой разве? – обиделась баба Шура. – Гуси ведь тогда нам знаешь как дороги были. У нас никакой другой птицы не было и овец-то мало.

Сейчас эти байки – последнее, что сохранилось от оставшегося позади посёлка. Глядя на мелькающие за окном деревья, на тянущиеся вдоль нашего пути облака, я думал об этом странном впечатлении. Совсем не заметный на большой карте населённый пункт всего час назад казался живым и интересным, а теперь снова превратился в какую-то условность, подобно тому же простому обозначению на карте. И жизнь этого посёлка действительно показалась скучной в сравнении с тем, что называют жизнью в тех городах, к которым я привык. Одно условное название на дороге – почти как отдельная история в большом романе, ненадолго отвлекающая от основной темы. Мне было чуть-чуть жалко покидать его. Как-то неуютно чувствовал я себя в автобусном кресле возле окна, особенно когда взгляд обращался к стремительно мчащейся дороге, уносившей всё с какой-то роковой неизбежностью.

Солнце зашло в той стороне, где остался Володькин городишко, и мы ехали навстречу темноте. Мысли мои становились всё более странными. То мне думалось, что я остался один, как фактически и произошло, потому что кроме Володьки у меня не было близких друзей, а то вспоминалась беседа с сестрой жены моего приятеля.

О Наде я почему-то думал дольше всего. Глаза постепенно слипались, голова клонилась к мягкой спинке, а в памяти засели эти легкомысленные шуточки и смешки, которыми я развлекал свою персональную компанию. Неужели Наде и в самом деле было весело со мной? Ей просто некуда было деваться, и она смеялась так же, как я шутил. Впрочем, мне было интересно с ней – может, и она не притворялась? Да, думаю, я не испортил впечатления о себе, даже если был не на высоте.

А перед самым сном, или уже в начале снов, вспомнились Володькины слова о старухином проклятии. Он улыбался так же, как и в тот момент, когда говорил мне об этом, но теперь почему-то в его улыбке я уловил необъяснимую грусть, которой не замечал днём. Возможно, так лишь казалось оттого, что моя голова к вечеру так потяжелела, или это вполне мог быть всего лишь отпечаток моей лёгкой грусти, однако чувство расставания вдруг сделалось для меня слишком глубоким и многозначительным. Во многом стали видеться знаки и намёки, о которых не хотелось думать,… я постарался не думать. И всё же меня очень насторожили подобные мысли.

Конечно, я хотел вселить в себя уверенность в том, что никто не мешает мне навещать приятеля, что мы совсем не расстались. Безусловно, теперь у него есть личная жизнь, которая будет занимать большую часть его мыслей и времени, но и наша дружба не закончилась. Я почти всю дорогу пытался убедить себя в этом, но так и не смог избавиться от этого нового подозрительного предчувствия. Я не был суеверным и не верил ни в какие проклятия, но мысль о нём легла тяжёлым отпечатком на моё настроение и не забывалась. Как будто с Володькой и меня прокляли.