Анатолий Чехов – След в пустыне (страница 20)
— Видал! — с гордостью заметил он. — Кое-чему я их все-таки научил… Давайте-ка, братцы, выпьем по-фронтовому за счастливую встречу. (Час назад, увидев меня в окне вагона, он спрыгнул с платформы догнавшего нас воинского эшелона и вместе с Романовым ввалился в мое купе.)
Поставив рядом три стакана, Иван отвернулся и на слух налил ровно по сто граммов водки в каждый стакан, ни капли больше, ни капли меньше. В этом тоже был особый шик фронтового старшины, на всю жизнь усвоившего привычку делить строго поровну все, что можно съесть и выпить.
— Вот это тренировочка! — с восхищением протянул заглядывавший к нам из соседнего купе толстяк в тюбетейке, как видно, любитель поживиться за чужой счет.
— Давай стакан! — властно сказал Савчук и так же, не глядя, налил толстяку точно отмеренную порцию водки.
— Я считаю, сила у вас исключительная, — подсаживаясь к нам и с благоговением принимая стакан, проговорил толстяк. — Ежели перед публикой выступать, из этих, хе-хе, пятаков большие рубли выжимать будете.
— Перед публикой, говоришь? — помрачнев, переспросил Иван. — Рубли выжимать? А это ты видел? — Он рванул на себе рукава гимнастерки. — Вот она, вся тут история с географией Великой Отечественной войны!
Иван протянул покрытые шрамами руки.
— Березина! Волоколамск! Карельский перешеек! — показывал он голубые и розовые рубцы. — А это, дорогой товарищ пассажир, — распахнул Иван ворот гимнастерки, — бывшее логово фашистского зверя, немецкая столица Берлин!
Словно стыдясь своего порыва, он нахмурился и аккуратно застегнул гимнастерку.
— Уйди! — бросил он толстяку.
Толстяк, опрокинув стаканчик в рот и торопливо пробормотав: «Ваше здоровье», мгновенно исчез.
— Вот, — с горечью проговорил Иван. — Всякая мразь теперь в советчики лезет!
Романов молчал. Молчал и я, хорошо понимая состояние друга.
— А помнишь, Сергей, Кюстринскую переправу? — обратился ко мне старшина. — Да и сам Кюстрин, когда немцы из форта вышли к нашим боевым порядкам? А? Послушай, Ромашка…
Он начал рассказывать о событиях под Кюстрином, и мне во всех подробностях вспомнился тот день, когда мы с Савчуком наводили порядок на переправе.
Взять Кюстрин и форсировать Одер значило для всего нашего фронта получить ключи к Берлину.
Плацдарм за Одером вот уже сутки удерживали гвардейцы, отбивая контратаки немцев. В Кюстрине шли уличные бои, потом немецкий гарнизон укрылся в городской крепости между Одером и Вартой. Нас троих — Ивана, меня и разведчика Гайфулина — послали на плацдарм, который наши части расширяли, оставив позади себя окруженный город. Мы должны были корректировать огонь наших орудий.
Мы подходили к переправе — настилу, уложенному на понтонах, когда раздалась команда: «Воздух». От дороги, ведущей к переправе, сплошь забитой машинами, повозками, пушками, танками, во все стороны побежали солдаты.
— Летит! Самолет-снаряд летит! — послышались крики.
В конце войны гитлеровцы стали бросать на переправы и скопления наших войск начиненные взрывчаткой старые самолеты.
Спрыгнув в воронку, мы старались разглядеть в западной части неба этот самолет-снаряд. Иван дернул меня за гимнастерку:
— Смотри на солнце, оттуда заходит!
Теряясь в слепящих лучах низкого солнца, окруженные разрывами зениток, летели два самолета, словно посаженные один на другой. Мы видели, что они идут прямо на нас.
Неожиданно верхний отцепился от нижнего, взревев мотором, круто взмыл вверх и помчался обратно. Нижний, все увеличиваясь в размерах, неотвратимо шел на цель.
— Ложитесь-ка, братцы, да затыкайте уши. Береги рацию, — скомандовал Иван, но мы еще несколько секунд смотрели на доставленный таким необычным способом самолет-снаряд и только в последний момент упали на дно воронки, закрыв головы руками. Рвануло так, что волной нас выбросило из воронки, оглушило, засыпало землей. Очнувшись, я увидел бледное лицо Ивана и на его комбинезоне, надетом поверх формы, капли крови, стекавшие из рассеченного лба. Гайфулин, целый и невредимый, смотрел широко открытыми глазами на старшину, срывал оболочку с индивидуального пакета.
— Где моя каска? Куда девалась каска? — озираясь, повторял Иван, бинтуя себе голову. Ранение было неглубокое: как видно, каска все-таки приняла на себя удар то ли осколка, то ли камня.
Мы спросили Ивана, может ли он идти.
— Как не идти! — воскликнул он. — Смотри, что делается!
Переправу скрывало густое облако пыли и дыма. Языки пламени поднимались к небу, трещали рвущиеся в огне патроны. Доносились крики и ругань, солдаты бежали к дороге и от дороги. В это время глухо ударили разрывы на плацдарме. Противник начал артиллерийскую обработку переднего края.
— Гайфулин! — приказал старшина. — Узнай, цела ли переправа. Пошли, Сергей, надо ликвидировать пробку: если еще один такой прилетит, будет каша.
Мне казалось, что невозможно растащить это скопище машин и орудий.
— Тут, как на сплаве, — словно угадав мои мысли, сказал Иван, — найдешь бревно, которое весь затор держит, — и пойдет…
Таким бревном оказалась машина, съехавшая правой стороной в кювет в каких-нибудь ста метрах от спуска к воде. Выехать на дорогу эта машина уже не могла, но трое залепленных грязью солдат под натужные завывания мотора и команду сержанта, отворачиваясь от комьев, летевших из-под буксующих колес, пытались вытащить машину.
Савчук ворвался в самую гущу.
— Что за базар! Кто здесь старший? Вы что здесь пробку устроили? — рванул он за плечо сержанта. Тот отмахнулся, зацепив перевязанную голову Ивана.
— Раз-два взяли, — начал было он снова, но Иван от боли рассвирепел. Схватив сержанта за ремень, он поднял его над головой и отбросил на дорогу.
— Кто командует переправой, где старший, почему нет порядка? — гремел Савчук.
— Нету старшего. Контузило майора, в медсанбат увезли. Сами старшие, — посыпалось со всех сторон.
Я увидел, как побледневший сержант, которого отбросил Иван, хватает кобуру пистолета. Надо было спасать положение.
— Товарищ гвардии майор, разрешите доложить, — подскочил я к Ивану.
— Отставить! — рявкнул на меня Савчук. — Слушай мою команду!
Сержант, услышав, что перед ним гвардии майор, вытянулся по стойке «смирно».
— Вот вы, вы и вы, берите по отделению, выкатывайте «сорокапятки».
Подскочив к машине, во что бы то ни стало стремившейся прорваться на плацдарм, Иван поднялся на подножку, до отказа выкрутил руль вправо и, выключив скорость, столкнул машину в кювет.
— Вот это да! Бог силушкой не обидел! — раздались восхищенные голоса.
На плацдарме все усиливалась канонада, доносилась пулеметная трескотня. Мимо нас протаскивали на руках сорокапятимиллиметровые пушки, про которые на фронте говорили: «Стрельнет, подпрыгнет, как собака, и еще стрельнет». За пушками полезли к переправе машины, но Иван преградил им дорогу:
— Танки вперед!
Загнав машины в кюветы, Иван просигналил рукой «Заводи», и шесть «тридцатьчетверок», лязгая гусеницами, поднимая пыль и покачивая на ходу стволами пушек, с ревом пронеслись мимо нас. За ними, урча моторами, двинулась остальная техника.
Каждые пять — десять минут на переправе и на дороге рвались мины, но Иван, не обращая внимания на разрывы, зорко следил за порядком, придерживая около себя целую команду солдат, готовых по первому его слову броситься и ликвидировать затор. Возглавлял эту команду тот сержант, машина которого — трехтонка с боеприпасами — по самый кузов сидела в кювете.
Когда наконец пробка рассосалась, Иван задержал два тягача, приказав вытащить все машины, сброшенные на обочину.
Рассказ об этом случае можно было бы закончить эпизодом, как приехал генерал, расцеловал находчивого Савчука за наведенный порядок и прикрепил ему к гимнастерке орден, который сиял с собственной груди.
Но в действительности вместо генерала к Савчуку подбежал взмокший разведчик Гайфулин и закричал, как будто все вокруг были глухие: «Товарищ старшина, на переправе порядок, в хозяйстве Скворцова сказали, чтоб мы поторопились, может, еще сегодня потребуется огонек!»
Надо было видеть круглые глаза сержанта, того самого, с которым произошла у Ивана стычка.
— Слышь!.. — удивленно воскликнул он. — Так ты, значит, старшина? Вот здорово!
Вскочив в проходивший на переправу «виллис», мы через полчаса были на плацдарме в окопах боевого охранения, а еще через час корректировали огонь своих орудий и трое суток не отрывались: Иван и Гайфулин — от стереотрубы, я — от рации.
Мы говорили о боях под Кюстрином, и я снова видел март сорок пятого года.
Оголенный лес, глинистые отвалы нашего артиллерийского окопа. В окопе мортира, поднявшая к небу жерло. Это одна из огневых позиций дивизиона. Неподалеку от нее взвод разведки, саперы и хозвзвод, по масштабам Кюстринской операции — всего лишь горстка людей.
Помню, как от бруствера шел запах талого снега, прелых листьев, удушливой гари. Кюстрин горел. Разбрасывая снопы искр, взрывались корпуса химического завода, над лесом поднималась багровая мгла.
Всю ночь противник развешивал осветительные ракеты, бомбил передний край. Под утро донесли с наших наблюдательных пунктов: «Большая группа немцев вышла из крепости». Затем связь прервалась: немцы срезали провода, не стало связи и со штабом. Савчук приказал своему взводу, саперам и хозяйственникам занять круговую оборону.