Анатолий Чехов – След в пустыне (страница 19)
Околесив полянку, на которой стояла кухня, Казбек снова подбежал к Моргуну, ткнулся носом в руку, все еще державшую письмо, с каким-то новым вниманием принюхался к младшему сержанту Оле Титаренко.
После обеда Моргуну пришлось поехать за продуктами. Обычно он брал собаку с собой, но на этот раз нигде не мог ее найти.
Вернувшись, он еще из машины позвал Казбека, но тот не выскочил навстречу с радостным лаем, не бросился на грудь, стараясь лизнуть в лицо, царапая гимнастерку сильными лапами.
Никогда раньше Казбек не отходил далеко от кухни, которую охранял. Сейчас же его нигде не было видно. Не вернулся он и на следующий день.
Еще через сутки опечаленный Моргун отправился провожать Климка.
…Поезд стоял на маленьком разъезде. Чисто вымытые пассажирские вагоны с красными крестами выглядели нарядно на фоне сваленных вдоль полотна покореженных бомбежкой, сгоревших составов.
От всей станции сохранился только столб с колоколом, рядом с которым поставили палатку дежурного. У столба на носилках лежал Климок. Из-под одеяла высовывались его ноги, словно в побеленных мелом валенках — в гипсе до самых колен.
— Вот так-то, Ваня, — проговорил он, обращаясь к сидевшему рядом на траве Моргуну, — еду на отдых, смотрите всех фашистов не перебейте, оставьте и мне…
— Ты, конечно, поправляйся скорей, — отозвался Моргун, — а только мы, пожалуй, до Берлина раньше дойдем, чем ты в часть вернешься.
— Ну, а после войны куда пойдешь? — спросил Климок.
— Я? К себе в колхоз, конечно.
— А я на границу, — прищурившись, сказал Климок, — на любую, хоть на запад, хоть на восток. Собаку себе воспитаю… Эх, Казбек, Казбек! Как ты его не уберег! Украли, что ли? Присмотрели и увезли?
— Нет, Петро, не украли, — вздохнув, ответил Моргун, — не хотелось говорить, да уж придется. Оля Титаренко сейчас рассказала. Выходит она из казармы, смотрит — собака, а на голове — розовый шрам, ну точно Казбек, по шраму его и узнала. Подбежал к ней и все обнюхивает, обнюхивает, тебя, значит, ищет. Тут Олю начальник госпиталя вызвал. Она заперла Казбека в каптерку, а вернулась — в каптерке стекло выбито, Казбека след простыл…
— Где Оля? — перебил Моргуна Климок. Он даже приподнялся на носилках. — Товарищ военврач первого ранга! Разрешите обратиться? Здесь где-то помогает вам младший сержант Титаренко из сорокового санбата, повидаться бы, с нейтралки меня вывозила.
Похожий на грача начальник санпоезда кивнул головой, отдал распоряжение. Через несколько минут показалась раскрасневшаяся, в белом халате Оля. У нее было такое расстроенное лицо, что Моргун втайне порадовался: «Не нашла Казбека…» Климок это, как видно, понял, но ничего не сказал, только усмехнулся.
— Дайте руку, Оля, а то запрячут в вагон, толком и не попрощаемся, — Климок притянул к себе девушку и крепко обнял.
— Как же ты, Оля, Казбека не уберегла, — с улыбкой, непонятной Моргуну, сказал он, высматривая кого-то на пристанционной площадке.
Возле состава произошла какая-то суматоха, раздались женские голоса: «Осторожней, собака! Раненых покусает!»
Вдоль вагонов, не отрывая носа от земли, бежал по следу Оли Казбек. Климок знал, что делал, когда попросил позвать к себе Титаренко: если Казбек за Олей из расположения части Моргуна пришел, он и здесь за ней ходит.
— Казбек!
Остановившись на секунду, собака сорвалась с места и широкими размашистыми скачками бросилась на знакомый голос.
Только раз ткнувшись в руки Моргуну, Казбек, вытягивая морду и принюхиваясь, на пружинистых напряженных лапах подошел к неподвижно лежащему Климку; осторожно положил голову ему на грудь, кося умными карими глазами на погрустневшего Моргуна и обрадованную Олю Титаренко.
Климок опустил похудевшую руку на морду собаки, провел пальцами по свежему шраму — следу от пули — на лобастой голове, заломил назад шелковистые упругие уши.
Снова и снова повторял он это движение, перебирая пальцами густую шерсть на загривке Казбека.
— Ну вот ты и пришел…
Казбек, закрыв глаза, вздохнул и подсунул морду под руку Климка, как бы говоря, наконец-то он нашел своего хозяина и ни за что теперь от него не отстанет.
Но как раз на эту нежную сцену налетел распоряжавшийся погрузкой начальник поезда.
— Титаренко! — окликнул он. — Два наряда вне очереди! По прибытии в часть доложить командиру! Немедленно вымыть раненому лицо и руки, сменить простыни, произвести погрузку! Стыдно, товарищи, антисанитарию разводить!
— Слушаюсь, товарищ военврач! — весело отозвалась Титаренко.
Военврач покосился на нее подозрительно, но ничего не сказал.
Климка положили на боковую полку, так что через окно он был хорошо виден Моргуну, умытый и причесанный, завернутый в свежие простыни.
— Насчет Казбека ты не беспокойся, — сдерживая вертевшуюся у ног собаку, кричал ему Моргун. — Я его для тебя сберегу! Что ж, раз он только тебя хозяином признает, тебе им и распоряжаться…
Казбек скулил и рвался в вагон. Он не понимал, почему каждый раз, как только он отыщет хозяина, тот или уходит от него сам или его увозят неизвестно куда…
Поезд тронулся. Казбек рванулся вслед, завизжал, но на этот раз Моргун крепко держал его за ошейник.
Долго еще стоял высокий солдат с собакой на поводке, глядя вслед уменьшавшемуся с каждой секундой последнему вагону.
— Ну, Казбек, — потрепав собаку по шее, сказал он, — кончай горевать, пошли воевать… — И зашагал к госпиталю, откуда должны были пойти машины в сторону фронта.
ДЕМОБИЛИЗОВАННЫЙ
— А ну-ка ты, Ромашка, книжная твоя душа, попробуй сделай такую штуку!
Старшина-сверхсрочник Иван Савчук подбросил на ладони новенький пятак и повертел им перед носом молодого солдата.
Я уже знал, что за этим последует: Иван решил показать свой коронный номер. Сильными пальцами он так стиснул монету, что побелели ногти, и медленно согнул ее пополам.
Снова подбросив пятак на ладони, Иван дал полюбоваться мне и Романову своей работой.
— Однако это ведь деньги, — заметил он и так же, с видимым усилием, разогнул монету.
Молодой солдат Романов, которого Иван называл Ромашкой, смотрел на старшину преданными глазами, видно было, что он завидовал необыкновенной силе старшины.
Из соседнего купе глазела на нас чья-то физиономия в тюбетейке, подмигнула маслеными глазками: «Здорово!» За перегородкой нетерпеливо застучали костяшками о крышку чемодана, раздался рев голосов: «Ход!» — соседи играли в домино.
— Теперь это все ни к чему, так только старым друзьям покажешь, — заметил Савчук.
Старшина, должно быть, сожалел, что нельзя показать здесь второй коронный номер. Никто у нас в дивизионе не умел так играть двухпудовыми гирями, как Савчук. Широко расставив ноги и раскачиваясь, он подбрасывал и ловил одной рукой ни много ни мало вес полной солдатской выкладки.
Мог бы он показать и еще один номер — стойку жимом на кистях, которую часто демонстрировал во время уроков «физо» или перед вечерней поверкой. Старшину всегда уважали за его силу. Но сейчас мне стало жаль Ивана: его номер с пятаком я уже видел в лучшем исполнении, когда было Ивану немногим больше двадцати пяти лет. Так же, как и раньше, вздувались мускулами сильные руки; его, Ивана, был победный взгляд, устремленный на зрителей, только лицо стало теперь не юношеским, а лицом зрелого мужчины, которому, увы, пошел пятый десяток.
На запястье руки у него белел шрам — след пулевого ранения, полученного в те времена, когда мы две недели сидели в гранитных валунах Карельского перешейка под непрерывным минометным и пулеметным огнем. В этом маленьком шраме я увидел нашу боевую молодость. Такой молодости не было у солдата Романова. Ромашку, как и старшину, демобилизовали по указу о сокращении армии. Но различны были их судьбы.
Я вспомнил, как зимой сорок второго года мы с Иваном были в командировке и заехали в его село. Иван рвался домой узнать, что случилось с родными, от которых он не получал известий. На том месте, где стоял дом Савчука, встретили нас ползущие по пустырю белые змеи поземки. Струи снега огибали груды битого кирпича, шуршали в сухих стеблях репейника, лизали камни торчащей из развалин печи. Метель равнодушно заметала двор, знакомый Ивану с самого детства. Из-за печной трубы вылетела ворона, испуганно каркнула, захлопала крыльями. Какая-то тряпица, зажатая между кирпичами, колеблясь, гудела на ветру. Иван вырвал ее из снега, зачем-то сунул в карман. Это все, что осталось ему от прежней жизни. С тех пор единственным домом Ивана был наш артиллерийский дивизион.
Романов внимательно следил за старшиной. Видно, его взгляд подогревал Савчука. Свой коронный номер он показывал не ради меня, а ради этого интеллигентного вида юноши с книжкой — учебником электроники в руках.
— А покажи-ка, сынку, что ты умеешь? — воскликнул старшина и, хлопнув Романова по плечу, быстрым движением обхватил его шею и заломил назад руку с книжкой. Романов, как говорится, и пикнуть не успел: сказалась тренировка старшины-разведчика.
— Самбо преподаю вот этим желторотым, — показывая ровный ряд крепких зубов, пояснил Иван. — В общем, преподавал, — добавил он. — Проси пощады, академик, не то морским узлом завяжу…
Романов молча барахтался, стараясь вырваться из цепких лап старшины.
— Ладно уж, — сказал Иван, но только он разжал руки, как Романов едва не нанес ему удар ребром ладони по выступающему кадыку. Иван быстрым движением отвел его руку.