Анатолий Барбур – Когда бездна отпускает (страница 10)

Этот этап, как она себе внушала, был лишь бурей перед затишьем, грозовым облаком, которое вот-вот рассеется, оставив после себя ясное небо и ровную, безопасную землю. Она цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку, игнорируя тревожные сигналы, которые посылала ей интуиция, и глушила голоса разума, шептавшие о неизбежности падения.

В ее глазах, обычно таких ясных и открытых, теперь мелькал лишь отблеск этой хрупкой надежды, заставляя ее улыбаться и кивать, словно все вокруг было в полном порядке. Она продолжала плести свою паутину иллюзий, веря, что если достаточно долго делать вид, что все хорошо, то оно так и будет.

Но пропасть под ногами не собиралась ждать, она лишь медленно, но верно расширялась, поглощая последние островки стабильности, и Наташа, сама того не осознавая, приближалась к краю.

Каждую ночь, словно драгоценный нектар, ее слова о любви и доверии текли к Джону. Она не подозревала, что каждое это признание, каждое ее откровение оборачивалось для него новым, кровоточащим рубцом на сердце. Он отчаянно хотел быть для нее тем, кем она его видела – любящим мужем, верным рыцарем. Но внутри он ощущал себя лишь ничтожным обманщиком, навсегда лишенным права на светлое, настоящее счастье. Окруженный двумя женщинами, он был обречен на вечное одиночество, на жизнь, где каждое слово любви было лишь отголоском его собственной невысказанной исповеди.

Эмилия тоже переживала свою драму. В ее груди клокотала неудовлетворенная любовь к Джону, целое море невостребованных чувств, которое грозило выплеснуться наружу. Даже самая искренняя любовь к сыну не могла утолить эту жажду по Джону. Ревность, подобно удаву, сдавливала ее, душа ее задыхалась в медленных, мучительных объятиях. Эмоции нарастали, как сжатый воздух в воздушном шаре, предвещая неизбежный взрыв.

Этот взрыв мог произойти в любой момент, разрушив хрупкое равновесие ее жизни. Каждый взгляд, каждое слово Джона, даже случайное прикосновение, лишь подливали масла в огонь ее страстей, разжигая в ней то, чего она боялась больше всего – потерю контроля. Она чувствовала, как тонкая нить самообладания истончается с каждым днем, грозя оборваться под натиском бушующих в ней чувств. И тогда, она знала, не останется ничего, кроме пепла и обломков.

Воскресное утро обещало быть тихим и безмятежным. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь легкие занавески, рисовали на полу золотистые узоры, наполняя комнату теплом. Джон, с нежностью, свойственной отцам, подхватил на руки маленького Тома. В этот момент что-то внутри Эмилии взорвалось. Словно пружина, она метнулась вперед, и из ее уст хлынул поток обвинений.

– Не смей трогать его! – прошипела она, выхватывая малыша из рук Джона. – Для тебя он всего лишь игрушка! Ты даже не знаешь, что он, кроме смеси на козьем молоке, ест еще! Рисовую кашу с тыквой! Не знаешь, что пылесоса он боится до дрожи! Вчера, когда ты его включил, он так испугался, что чуть не захлебнулся в слезах! И ты думаешь, что можешь просто поиграть с ним для собственного удовольствия, а потом снова отойти в сторону? Ты даже не представляешь, что значит нести ответственность за ребенка?

Тишина заполнила комнату, нарушаемая лишь тихим дыханием малыша и едва слышным шорохом занавесок. Джон понимал, что слова Эмилии – не просто упрек, а крик души, отражение усталости и тревоги, которые она носила в себе каждый день. Она смотрела на него так, что, казалось, ее взгляд мог прожечь сталь. Губы ее сжались в тонкую, дрожащую нить, а в глазах горел огонь – яростный, беспощадный. Вся горечь ее разочарования, все накопившееся раздражение, словно кипяток, она могла выплеснуть только на Джона.

Ее голос, обычно такой нежный и успокаивающий, вдруг стал резким, словно натянутая струна, готовая лопнуть. В нем звенел холодный металл, острый и ранящий. Джон замер, совершенно ошеломленный. Он хотел возразить, что-то объяснить, но слова Эмилии хлынули потоком, неудержимым и яростным. Она сыпала обвинениями: его невнимательность, его эгоизм, то, как он ставит свои желания выше нужд ее семьи. Каждое ее слово, как отравленная стрела, впивалось в самое сердце Джона, безжалостно разрушая ту мирную, идиллическую картину воскресного утра, которую он так старательно пытался создать.

Маленький Томми, охваченный тревогой, инстинктивно прижался к отцу. Его тело задрожало от испуга. Джон, обняв сына крепче, старался защитить его от надвигающейся бури чувств его матери. Он с недоумением и болью смотрел на Эмилию, пытаясь разгадать, что же стало причиной такого внезапного всплеска эмоций. Неужели все эти дни она таила в себе обиды, которые теперь вырвались наружу?

– Ты считаешь, это просто игра? – прошипела она, словно выплевывая каждое слово. Резким движением она выхватила ребенка из рук Джона. – Взять его на руки лишь только для того, чтобы удовлетворить свое эго? Ты даже не представляешь, что значит постоянная, ежеминутная ответственность за ребенка! Это умение чувствовать его, успокаивать, кормить, менять подгузники, угадывать, что его беспокоит! А ты! Какой из тебя отец?!

Взгляд Эмилии скользнул к сыну. Пустышка выпала у него изо рта, и вот-вот готовы были хлынуть слезы и разразиться плач. Увидев испуг в его глазах, Эмилия почувствовала, как волна нежности захлестнула ее сердце. И тут же, словно по щелчку, гнев на Джона вспыхнул с новой, обжигающей силой. Он не заслуживал ни ее ребенка, ни ее доверия.

– И чтобы ты больше никогда к нему не прикасался, – отрезала она, ее голос стал холодным, как лед. – Отойди от нас.

– Эми, я стараюсь! – в голосе Джона смешались вина и досада. – Я правда пытаюсь быть хорошим отцом, но под твоим взглядом я словно теряю себя!

Его слова, полные отчаяния и самооправдания, лишь подлили масла в огонь. Эмилия видела в его глазах не искреннее раскаяние, а лишь попытку избежать ответственности, переложить вину на нее, на ее «взгляд». Этот взгляд, который он так боялся, был всего лишь отражением ее обманутых надежд. Надежд на его понимание ее любви. И как он мог сравнивать свою неуклюжую попытку демонстрировать свою заботу о сыне с той безграничной, всепоглощающей любовью, которую она испытывала к своему ребенку? Он не понимал. И, видимо, никогда не поймет.

Комната погрузилась в гнетущую тишину. Джон невольно отшатнулся, словно его ударили. В глазах его читались обида и полная растерянность. Он ведь так старался. Так хотел быть рядом с сыном, чувствовать его, понимать, что ему нужно. Но Эмилия, непонятно почему, как неприступная крепость, стояла между ними, не пуская его в их мир. А последнее время каждое его движение, каждое слово оказывались под пристальным вниманием с ее стороны. Она не упускала ни одной мелочи, тут же указывая на любую его ошибку или промах. Ее слова звучали как постоянное напоминание о том, каким он оставался несостоятельным отцом, и это все сильнее давило на него.

Эмилия, немного успокоившись после вспышки эмоций, прижала Томми к себе крепче.

– Я знаю, что ты стараешься, Джон, – прошептала она, ее голос смягчился. – Но этого мало. Он же совсем маленький. Ему нужна стабильность, уверенность, что его любят и понимают. А ты... Ты появляешься и исчезаешь, как будто тебя нет.

Теперь уже вспыхнул Джон:

– У меня работа, Эмилия, ты же знаешь! Я не могу быть рядом с вами двадцать четыре часа в сутки! Я должен обеспечивать две семьи!

– Деньги никогда не заменят отца, – отрезала она, глядя ему прямо в глаза. – Нашему сыну нужна не твоя зарплата, а ты сам. Твое время, твое внимание. Твоя любовь. Зачем я вообще остаюсь здесь, в этой квартире, если наш сын тебя почти не видит? Какой в этом смысл?

Джон отвел взгляд от Эмилии. Он понимал, что она по-своему права, что ее слова бьют в самую точку. Но как найти этот чертов баланс между работой и семьей? Сейчас, когда открытие ресторана висит на волоске, когда каждая минута на вес золота, а он чувствует себя так, будто его разрывают на части. Как заслужить доверие, когда кажется, что каждый его шаг – это ошибка, ведущая в тупик?

Комната погрузилась в тягучее молчание, в котором затаились невысказанные обиды и несбывшиеся мечты. Воскресное утро, которое должно было быть тихим и семейным, превратилось в настоящее поле битвы. И главным трофеем в этой войне, как оказалось, была любовь их маленького сына.

Наташа, словно статуя, застыла в дверном проеме кухни, больше не в силах держать в себе бушующие эмоции.

– Хватит! – вырвалось у нее. Ее голос, тонкий и острый, как осколок стекла, прорезал напряженную тишину комнаты. Внутри нее накопились собственные обиды. – Эта удушающая ложь должна прекратиться! Так больше нельзя! И ребенок – это не причина, а лишь следствие! Джон, сними наконец маску самообмана: ты любишь не только Тома. Призраки прошлой страсти к Эмилии до сих пор терзают твою душу, отравляя ее горечью и сомнениями. А ты, Эмилия, перестань видеть во мне лишь бледное отражение своих несбывшихся надежд и воплощение боли. Ревность настолько тебя поглотила, что ты бросаешь испепеляющие взгляды не только на меня, но и на собственного сына, ревнуя даже его привязанность ко мне. Мы все оказались в ловушке любовного лабиринта, построенного на недомолвках и горьких обидах. Все оказалось гораздо сложнее, чем я предполагала. Я совсем не учла того факта, что твоя любовь у Джону не остыла. Она не позволит нам создать между собой нормальные отношения. Сейчас я окончательно поняла несостоятельность моего решения, которым всех нас загнала в угол. Поэтому нам необходимо сесть за стол и спокойно вместе подумать, как выбраться из этого положения, а не метать друг в друга ядовитые стрелы упреков и бесконечных обвинений.