Анатолий Баранов – Маленькие друзья больших людей. Истории из жизни кремлевского ветеринара (страница 9)
– Доктор! Не смерть ли мне предвещает цвет мочи моей? – внезапно с нужной интонацией в голосе продекламировал я неизвестно откуда всплывший в моей памяти столь жизненно важный вопрос больного, обращенный к лечащему врачу, этим самым продолжая и дополняя тему, начатую моим гениальным собеседником.
От услышанного Михаил Михайлович резко встрепенулся. Мне даже показалось, что он испытал желание вскочить с постели, но что-то его вовремя удержало от этой опрометчивой затеи. Его глаза радостно округлились. В них легко угадывался проснувшийся задор, неподдельное удивление и любопытство… Тут же мне подумалось, что вот-вот сейчас он спросит меня об авторе этих строк. К своему великому стыду, его я на тот момент не помнил. Только смутно догадывался, что это изречение почерпнул из какого-то литературного источника, когда готовился к кандидатскому экзамену по философии. И вдруг… К своему собственному удивлению, я, словно студент на экзамене, чувствуя всем нутром, что требовательный преподаватель вот-вот задаст мне вопрос, от которого не отвертеться, набравшись нахальства, на одном дыхании бойко выпалил:
– Рабле…
Вдохнув очередную порцию воздуха, правда, менее увереннее, добавил:
– Михаил Михайлович Бахтин, «Материально-телесный низ в творчестве Франсуа Рабле».
Мне показалось, что своим ответом я сразил профессора наповал. На его морщинистом лице заиграла доброжелательная улыбка. Он что-то хотел сказать, но передумал…
Я отчетливо осознавал, что мои знания в филологии довольно слабые и в беседе с великим столпом в мировой филологической науке и философии не следует приближаться к этому дремучему для меня лесу.
Не придумав ничего лучше, чем спрятаться за профессию врача и цель своего визита, я подхватил кошку на руки, подстелил под нее простыню и приступил к лечению, чтобы не дать профессору возможности задавать мне вопросы.
Как говорится в русской поговорке, молчал бы и сошел за умного. Но нет… Меня почему-то понесло, причем именно в дебри бахтинского филологического анализа литературного творчества Франсуа Рабле:
– А теперь, наша маленькая мурена, займемся твоим материально-телесным низом… – и сам того не замечая, подражая Франсуа Рабле, выдал экспромт: – Мочи и кала нет три дня, но это было до меня… Ветеринарный врач к Киске пришел, телесный низ обмяк, и кал пошел…
Конечно же, я гиперболизировал свои врачебные возможности. Кал так сразу, даже при всем моем желании, пойти не мог. Тем более без постановки хотя бы очистительной клизмы. Но вот моча…
Я попеременно массировал пальцами то область толстого кишечника и прямой кишки, то область тугого мочевого пузыря, добиваясь расслабления мышц. Минута, вторая, третья, четвертая, пятая… На восьмой минуте массажа мочевой пузырь сдался. Белоснежная простыня стала быстро пропитываться мочой – тяжелеть и обширно коричневеть у всех на глазах. Комната сразу заполнилась специфическим запахом застоявшегося кошачьего экскрета. Какое счастье, что я догадался под простыню подложить клеенку и мои брюки остались сухими. Из кискиного материально-телесного низа вылилось не менее полулитра зловонной жидкости.
– Я уже писал об этом в своей работе, но сейчас скажу вам, Анатолий Евгеньевич, что Гиппократ был несомненно прав, когда метко называл врача «подобным богу» и сравнивал врачебную практику с фарсом и битвой, в которой принимают участие три действующих лица: больной, врач и болезнь. Вы, доктор, с кажущейся, на первый взгляд, легкостью сразились с кошкиной болезнью, – вдохновенно начал Михаил Михайлович, входя в привычный ему образ профессора.
Выдержав небольшую паузу, он продолжил:
– А чего только стоит ваша театральная наигранность! С каким артистизмом вы процитировали Рабле – произнесли вопрос больного доктору… Вы создали образ умирающего, который еще не потерял надежду на исцеление… А когда Леонтина Сергеевна, принеся простыню, которую вы просили, поинтересовалась, зачем вы положили под нее клеенку, вы, улыбаясь, без запинки, не моргнув глазом, с серьезной интонацией голоса ответили: чтобы Киска не поцарапала ноги… И мы, нисколько в этом не сомневаясь, поверили вам – когти-то у нее действительно длиннющие и острые, словно кинжалы из дамасской стали. Одним словом, как у Рабле – сплетение ветеринарной медицины и искусства.
После непродолжительной паузы, сделанной для отдыха, Михаил Михайлович обратился ко мне с вопросом, который совершенно не относился к филологии, и у меня сразу отлегло от сердца:
– А что вы, милейший доктор, скажете о лабораторном исследовании мочи и о причине ее столь длительной задержки?
– Первая часть вашего вопроса, Михаил Михайлович, для меня сложна. Ведь залитую мочой простыню на анализ в ветеринарную лабораторию не отнесешь – ее там не примут. Врачам-лаборантам мочу в стеклянной таре подавай – согласно действующим правилам. Конечно, я мог бы сейчас простыню отжать в лоток, а мочу слить в банку… Но это мало что нам даст. Сильно накрахмаленная простыня, к тому же стиранная в городской прачечной, несет на себе слишком много остатков химических элементов: стиральной соды, порошка и всякой всячины. Результат анализа окажется просто шокирующим. Все же, Михаил Михайлович, отвечая на ваш первый вопрос, скажу коротко: моча как моча. Следов крови, каких-либо хлопьев, сгустков и запаха ацетона, указывающих на нездоровье Киски, нет. Что же касается своеобразного крепкого аромата, ничего патологического в этом я тоже не вижу – так обычно пахнет моча, выдержанная в тепле материально-телесного низа трое суток. Несмотря на излившуюся концентрированную и застоявшуюся темную мочу, Киска будет жить и жить. Переходя ко второй части вопроса в отношении причины задержки мочеиспускания, думаю, что вина полностью лежит на прямой кишке, забитой твердым, жестким, точнее сказать, колючим калом в результате запора. Отсутствие у кошки дефекации в течение семи дней – это длительный запор. Вот сильная боль, появившаяся в толстом кишечнике, и вызвала рефлекторный спазм сфинктера мочевого пузыря. Далее все просто: если кишечник, или по Рабле – «требуха телесного низа», оказался на некоторое время не в порядке, то именно в нем самом кроется причина полного отсутствия у кошки аппетита и затем отказ от питья. Тем более когда нет опорожнения мочевого пузыря…
– Да, Франсуа Рабле был несомненно прав, отмечая, что внутренности и кишки тесно связаны с испражнениями, и калом в частности. Да и вообще жизнь, смерть, рождение, мочеиспускание, испражнение, еда – у него это сплошной гротескный узел; это центр телесной топографии, когда низ и верх плавно переходят друг в друга. «Качели» гротескного биологического реализма… Игра верха с низом, когда они в этом образе великолепно и динамично раскачиваются; верх и низ человека и животного, земля и небо плавно сливаются. Все это, Анатолий Евгеньевич, есть подтверждение вашего правильного врачебного суждения о причине отсутствия у Киски аппетита и вообще ее плохого самочувствия, – добавил Михаил Михайлович, устало откидываясь на подушку, поправленную ему под спиной заботливой Леонтиной Сергеевной.
Я же, запустив руку в свой объемный саквояж, на ощупь отыскивал нужное мне лекарство под шутливый диалог с кошкой:
– Сейчас мы, дорогая Киска, как говорил Гиппократ, будем «биться» с твоим запором. Однако это дело не легкое и не скорое. Во-первых, тебя придется фиксировать, после чего насильно из чайной ложечки поить маслом. К тому же недельный запор за один раз не ликвидируешь. Потребуется два или три сражения. Лечение твоего больного кишечника или избавление его от скопившегося кала начнем сразу, не откладывая, – я извлек из недр саквояжа небольшой флакон с прозрачной жидкостью, с наклеенной аптечной этикеткой «Вазелиновое масло».
В тот же момент мудрая Киска, до этого спокойно выслушивавшая мое обращение, почувствовала что-то нехорошее и, не желая принимать участие в «битве врача с ее запором», стремительно дала деру.
Я увидел затравленный взгляд доброй Киски, и мое желание насильно напоить ее маслом сразу исчезло. Наполнив маленькое блюдце вазелиновым маслом, я любезно предложил его несговорчивой пациентке. Неожиданно для меня Киска принялась лакать, сначала вяло, без особого энтузиазма, затем все охотнее и охотнее. После того как все масло было выпито, животное укоризненно посмотрело на меня умными глазами, в которых без труда прочитывалось: «О чем Гиппократ забыл упомянуть, Рабле не сказал, а мой хозяин Бахтин не указал в своей работе, так это о помощи самого больного врачу. Вот видишь, доктор, я посильно оказываю тебе помощь „биться“ с моей болезнью…»
О том, что кошка охотно и самостоятельно вылакала вазелиновое масло, Леонтина Сергеевна радостно доложила хозяину животного. Я же, в свою очередь, передал все слова Киски, пообещав, что к вечеру она должна немного повеселеть. На что Михаил Михайлович, сказав мне слова благодарности, констатировал, что мы с Киской придали ему сил и зарядили мощной энергией. И что теперь он уже не тревожится за жизнь своей спасительницы. Вот на этой оптимистической ноте я покинул дом Михаила Михайловича, твердо заверив его, что завтра навещу Киску в это же самое время и продолжу начатое лечение.