Анатолий Баранов – Маленькие друзья больших людей. Истории из жизни кремлевского ветеринара (страница 10)
Вчерашний заряд бодрости у Михаила Михайловича еще не прошел. Он находился в хорошем расположении духа. И у него в гостях был знаменитый режиссер гремевшего на всю Москву Театра имени Моссовета – Юрий Александрович Завадский. Как только я вошел в комнату, человек, сидевший на стуле подле Михаила Михайловича, бодро поднялся, подошел ко мне и, подав руку, представился:
– Юрий Александрович.
– Очень приятно, Анатолий Евгеньевич, – в свою очередь представился я, несколько смущаясь. И продолжил, стараясь не показывать своего смущения: – Вчера вас, Юрий Александрович, видел по телевизору. Вы нам, телезрителям, рассказывали о новой премьере театра…
– Я вас на нее приглашаю, – тут же ответил творец искусства. Он улыбнулся своей мягкой улыбкой и, кивая в сторону Михаила Михайловича, добавил: – Наслышан о вашем вчерашнем моноспектакле… Да, театр вас потерял, а вот ветеринарии повезло больше. Она вас нашла. Как сказал мой друг, это ваше истинное призвание.
Как нетрудно было догадаться, натура Завадского оказалась далекой от тематики «материально-телесного низа». Ясно представив себе, как сейчас эта столь откровенно-натуралистическая картина начнет проявляться во всех врачебных подробностях и неуемной полноте ярких красок, мастер-эстет, раскланявшись, вручил мне свою визитную карточку, сослался на неотложные дела в театре и спешно покинул писательскую квартиру.
– Всего несколько секунд Киска посидела у меня на постели и скорее на пол… На приглашения забраться на одеяло никак не реагировала. Правда, никуда не уходила – все время находится рядом, а мне хотелось, чтобы она была на кровати, – посетовал профессор.
Взяв кошку на руки и приподняв хвост, я наглядно продемонстрировал хозяину причину подобного поведения его животного. Вазелиновое масло, как этого следовало ожидать, пробив брешь в твердой каловой пробке, стало непроизвольно вытекать из анального отверстия наружу и пачкать шерстку вокруг. Вполне естественно, с подобным явлением чистоплотное животное мириться не хотело, так как не могло допустить, чтобы по его вине была испачкана калом идеально чистая хозяйская постель.
– А сейчас я поставлю Киске очистительную клизму, – сказал я. – Вазелиновое масло, как мы видим, сделав свое дело, пошло на выход. Самое время помочь кишечнику избавиться от частиц твердого кала…
– Дверь ванной комнаты только не закрывайте, – попросил нас Михаил Михайлович, когда я с Киской на руках в сопровождении Леонтины Сергеевны направился в сторону санузла.
Процедура клизмы оказалась очень даже эффективной. Со струей зловонной воды из нутра кошки вылетело не менее двух десятков твердых «орешков». Пропальпировав кошачий живот и убедившись, что сегодня удалось ликвидировать лишь половину «завала», я решил освобождать кишечник от оставшейся части завтра. Злоупотреблять доверием Киски мне совсем не хотелось.
Согласившись с моим доводом, Михаил Михайлович философски заметил:
– Задержка мочи, запор и прочие недуги, связанные с материально-телесным низом, на первый взгляд, в том числе и у Рабле, – сплошной гротеск, а на самом деле – запутанность, замысловатость и хитроумность. И это требует от ветеринарного врача, как в нашем случае, быстрого безошибочного решения и правильного психологического подхода. Киска – наглядный пример этому. Смотрите! Спокойно сидит напротив нас и наводит на шерстке чистоту… Новелла, да и только. А сколько их у вас, доктор, скопилось за практику? Писать вам надо, доктор, писать… Публикация различных случаев, которые происходят с вашими четвероногими пациентами, – чрезвычайно интересная и поучительная литература. Любители домашних животных, да и многие коллеги будут благодарны вам.
– Михаил Михайлович! Как же писать? – воскликнул я с тревогой в голосе от столь неожиданного предложения специалиста по литературе такого крупного, мирового масштаба. – Я ведь окончил не филологический факультет МГУ имени Ломоносова или Литературный институт… Мне страшно даже подумать про писательство. Мне кажется, это трудное дело…
На подобное заявление мой собеседник отреагировал стремительно, словно не семидесятидевятилетний лежачий больной, а бодрый и моложавый командир-наставник:
– Анатолий Евгеньевич! В жизни не надо бояться трудностей, страшного и чего-то ужасного. Мир открыт своими возможностями… У вас, доктор, все впереди. Все получится, только начните писать. А литературные редакторы текст поправят… Они в этом деле доки. Когда вы вчера расспрашивали про заболевшую Киску, по-вашему, собирали анамнез, я заметил, как в библиографическую карточку вы заносили некоторые сведения о ее недуге. Вот и начало новеллы…
Третий день посещения дома Бахтина оказался для меня наиболее волнительным. Не потому, что Киска чувствовала себя плохо. Кошка как раз была героем дня. Со слов Михаила Михайловича, среди ночи он проснулся от внезапной резкой боли за грудиной. Вначале терпел, не хотелось тревожить больное животное. Но боль не проходила. Затем она стала сильно сжимать грудную клетку, мешая полноценно дышать, и неприятно отдавать в левую лопатку. Когда ему стало ясно: приступ стенокардии разыгрался не на шутку и самостоятельно не пройдет, – он, оставшись без выбора, тихо позвал Киску, которая не спала, а просто лежала в кресле рядом с его кроватью и не сводила внимательных глаз со своего хозяина.
Кошка-целительница, как показалось Михаилу Михайловичу, только и ждала приглашения. Она мгновенно прыгнула к хозяину на постель и аккуратно перебралась к нему на грудь. Немного помесив крепкими передними лапками область грудины, Киска с необыкновенной точностью распласталась над сердцем.
По идее, Михаил Михайлович должен был сразу почувствовать тяжесть ее тела. Но нет – оно казалось воздушным и совершенно невесомым. Пушинка, да и только. Громкое мурлыкание на этот раз было тоже необыкновенным. Вскоре эти глубинные душевные звуки, исходящие из самого нутра кошки, заполнили грудную клетку больного от диафрагмы до самой шеи, этим самым вызвав полную анестезию сердца, одновременно облегчая процесс дыхания и кровоснабжения головного мозга.
– Киска пролежала на мне весь остаток ночи и часть утра. Боль отступила, как будто ее и не было. В моем теле оставалась только слабость. Незаметно для себя я задремал. Проснулся от того, что Киска вдруг издала «Мяу» так жалобно, как будто ее укололи острой иголкой. Может, к ней перешла моя боль и ей стало хуже, чем мне, – поделился своими переживаниями Михаил Михайлович.
– Нет, нет, хуже Киске не стало, – отвечал я, исследуя ее живот. – Просто наиболее крупный и твердый каловый конгломерат, застрявший в кишечнике от ее же собственного мурлыкания, вдруг резко передвинулся к выходу. Десять минут легкого массажа, и он непременно выйдет «по вазелиновому маслу» естественным путем. Правда, Киска еще раз громко мяукнет, но зато окончательно и сразу поправится, – успокоил я владельца кошки.
На что Михаил Михайлович, не отрывая голову от подушки, произнес:
– Мне без моего Валидола жить никак нельзя. Когда приступ стенокардии разыгрался, я грешным делом уж подумал, что утром обнаружат меня друзья в раблезианском образе – мертвенно бледным, холодным и непременно с разинутым ртом…
Тематику разговора нужно было как-то срочно поменять.
Проводя кошке массаж живота, мои пальцы почувствовали немного напряженные и слегка увеличенные соски.
– На днях у тебя, Киска, начнется половая охота. Но рожать тебе уже поздновато, – объявил я Киске.
Затем, обратившись к Михаилу Михайловичу, поинтересовался, согласен ли он со мной. Хозяин кошки тут же задал мне встречный вопрос, как бы поступил я, если бы Киска была моей собственной.
Пока кошка сидела на лотке, жалобно мяукая, освобождая кишечник от остатка тугих каловых масс, я безапелляционно приговаривал ее к аскетическому образу жизни – лишая надежды на любовную встречу с самцами-производителями, последующую беременность и рождение котят.
– Но как же так, доктор? Вы, как мне видится, не равнодушны к Рабле. А в его творчестве, как известно вам, основное место занимают телесный низ, зона производительных органов – совокупление, оплодотворяющий и рождающий низ. А с ним – обновление, благополучие и чудо нового рождения, – попытался Михаил Михайлович склонить меня дать согласие на кошачье замужество.
– Насчет «чуда рождения котят» согласен. О прелестных созданиях – маленьких новорожденных котятках – спорить не буду, а вот в отношении «полного благополучия разрешения родов» у меня большие сомнения. Восемь кошачьих лет могут таить в себе много акушерских неизвестностей, в том числе возможную операцию кесарева сечения, – были мои последние аргументы в обмене мнениями.
При этом мне показалось, что обрисованную мною мрачную картину совершенно ненужного замужества Киски, с вероятно возможными нежелательными последствиями в столь позднем для нее возрасте, Бахтин воспринял просто для сведения, и не более…
В комнату вальяжной походкой вошла Киска. Полностью опорожнившись, она, как ни в чем не бывало, легко запрыгнула на кровать к любимому хозяину. На этот раз ее живот был мягок и безболезнен. Кошка громко мурлыкала и вообще чувствовала себя великолепно.
Михаил Михайлович стал рассказывать о красавце-коте из соседней квартиры известной писательницы, которого она периодически выпускает «погулять» на лестничную площадку – так называемое место кошачьих свиданий. По его утверждению, этот котик Киске давно небезразличен.