Анатолий Баранов – Маленькие друзья больших людей. Истории из жизни кремлевского ветеринара (страница 42)

На самом деле с телефонной связью все было в порядке. Я отчетливо слышал свою собеседницу, но ответить ей не мог. И на это была веская причина.

В моей невыспавшейся, гудящей от шума голове вдруг стали повторяться отдельные слова Актрисы из ее эмоционального монолога о произошедших ночных родах: «Малыш, мальчик, шоколадный ангелочек…», которые внезапно слились в одно целое с накануне услышанным разговором директрисы с ее подругой об убитом в их дворе малыше: «Мальчонку в коляске не пощадили… Его деда только ранили… Медики скорой помощи сказали, что не их это дело… Они только помогают взрослым людям… По малышу все плачут… Молодые родители в больнице на дежурстве. Он хирург, а она реаниматолог… Глубокий переулок, что рядом с Белым домом…»

Когда я свел все услышанное, до меня наконец дошло, что на самом деле кроется за рассказом об убийстве или покушении на убийство у Белого дома. Оказывается, кто-то с чужих слов поведал приятельнице директрисы магазина о ранении взрослого и убийстве малыша в коляске, а та пересказала ей услышанное во всех красках, может быть, их немного сгустив. Вот к чему может привести пересказ услышанного по телефону одним человеком другому…

Мне вспомнилось мое детство, когда мы, собравшись небольшой группой ребят, играли в веселую игру под названием «испорченный телефон». Игра заключалась в следующем: так называемый «звонивший» нашептывал первому игроку на ухо придуманное им слово, которое тот, искажая его или оставляя без изменения, тихо, чтобы никто не слышал, передавал другому. И так по всей цепочке ребят. Последний игрок вслух называл услышанное слово от предпоследнего «звонившего» игрока. Конечно же, оно полностью отличалось от первоначально произнесенного «звонившим». После чего для общего веселья каждый из ребят произносил слово, услышанное от соседа. От подобной белиберды поднимался гомерический хохот. Вот точно так произошло и с «малышом», которого убили у Белого дома. Чтобы не томить Актрису, я ей коротко ответил:

– Алло! Алло! Это у меня барахлит телефон. Видимо, что-то случилось с проводом и нарушился контакт. Сейчас вас хорошо слышу. С утра я срочно поеду к Белому дому – к тому самому Малышу, которого «не пощадили в коляске»… От Малыша сразу приеду к вам – ждите. Обязательно буду.

Не дослушав до конца стоны и причитания впечатлительной женщины («Вы, доктор, не детский врач зачем вам туда ехать и чем вы сможете помочь убитому ребенку… Ваша поездка будет связана с большим риском для жизни…»), я повесил трубку и стал собираться в дорогу. Однако вовремя сообразив, что до окончания действия комендантского часа осталось целых три с половиной часа, опять улегся спать. Но внезапно охватившее меня возбуждение совсем не располагало ко сну. Мои мысли вернулись к убитому у Белого дома…

– Малыш! Малыш! Неужели тебя убили? – бесшумно шептали мои губы. – Кто это мог сделать и за что? Маленький добрый весельчак Малыш…

Малыш – так действительно звали собаку, которая была моим пациентом и жила в Глубоком переулке в доме один дробь два, на который Белый дом выходил своей левой торцевой частью, если стоять лицом к его парадному входу.

Многое из того, о чем говорила директриса гастронома, подсказывало мне, что «малыш в коляске» – это не ребенок, а маленькая собака. Ее владельцами была семья Ереминых, состоявшая из пожилого человека – Ивана Ивановича, его сына и снохи. Молодая супружеская пара действительно работала врачами в городской больнице, что на Красной Пресне: он – хирургом, она – реаниматологом. Раньше семья держала жесткошерстного фокстерьера по кличке Гоша. Последние пять лет своей жизни старенький пес постоянно хворал. Но, как часто бывает у пожилых людей, хворает человек, хворает, тем не менее доживает до девяноста с лишним лет. Так произошло и с Гошей. Пес жил на поддерживающих уколах, таблетках и дотянул до семнадцати полных лет. Причем нисколько не страдая маразматическими изменениями своего собачьего разума.

Кончина старенького Гоши привела к внезапному и смертельному острому инфаркту миокарда его хозяйку – ничем не болевшую, вечно здоровую и бодрую женщину – супругу Ивана Ивановича, добрейшей души человека. Я навсегда запомнил, что, когда по вызову приезжал к Ереминым, особенно в холодное время года, меня поджидал крепкий индийский чай с горячими румяными пирогами и плюшками, обсыпанными сверху сахарным песком… Мне приятно было дружить с этой интеллигентной семьей, и я никогда не отказывал им в посильной помощи.

После кончины собаки и похорон скоропостижно скончавшейся любимой жены Иван Иванович где-то с полгода мне не звонил. Боялся ворошить печальные воспоминания, которые даже в коротеньком телефонном разговоре обойти было невозможно. Поэтому его звонок, раздавшийся у меня в один из воскресных дней, стал для меня полной неожиданностью. Убитый горем пожилой человек, волнуясь и сбиваясь, просил меня о срочной помощи. Я ответил ему согласием, сообщив, что тут же выезжаю на своей машине. Однако мое предложение Иван Иванович любезно отклонил, аргументируя это тем, что у подъезда его ожидает машина мерседес дипломатической миссии. Скрыв немалое удивление и ни о чем его не расспрашивая, я вышел на улицу. Иван Иванович Еремин был профессиональным музыкантом и состоял в штате Государственного симфонического оркестра. Никакого отношения к дипломатии не имел, а тут вдруг посольский автомобиль…

Не прошло и двадцати минут, как к моему дому подкатил мерседес с дипломатическим номером красного цвета и индексом германского посольства. За рулем этого большого черного лимузина находился вальяжного вида господин-дипломат. Уже в пути Иван Иванович, находившийся в той же машине, поведал мне трагическую историю, которая приключилась не более часа тому назад.

Возвращаясь домой с утренней репетиции, он шел, как обычно, своим привычным маршрутом – от станции метро «Краснопресненская» по улице Заморёнова. Неожиданно ему встретилась маленькая беспородная собака темно-коричневого окраса с большим светлым подпалом на груди и несколькими мелкими отметинами, как бы беспорядочно разбросанными по разным местам ее небольшого тела. Всем своим внешним видом она чем-то напомнила его Гошу. Поравнявшись с незнакомым человеком, дворняга, дружелюбно виляя хвостом, прошла у его ноги несколько метров. По всему было видно, что от роду ей не более шести месяцев. От избытка нахлынувших чувств Иван Иванович присел на корточки и нежно погладил кобелька по голове. Тот в ответ страстно облизал ему руку. Никаких мыслей взять щенка с собой у Ивана Ивановича не возникло. Тем более что к щенку тут же подбежала матерого вида собака с отвислыми молочными железами и схожим со щенком коричневым окрасом шерсти, по которой также были неравномерно разбросаны светло-палевые мелкие пятна, и с такой же манишкой. Только поэтому собаковод со стажем заключил, что она его мать. Не смущаясь незнакомого ей человека, сука стала заботливо вылизывать шерстку своему великовозрастному сыночку, а тот покорно стоял, слегка щурясь от удовольствия.

Оставив собак и пропустив стремительно двигавшиеся автомобили, Иван Иванович быстрым шагом по пешеходному переходу преодолел проезжую часть улицы и, сделав с десяток шагов, неизвестно почему оглянулся. В тот же миг он оцепенел от охватившего его ужаса. Песик, высунув язык, мчался к нему. Нисколько не сбавляя скорости бега и не думая об опасности, он выскочил на проезжую часть, пытаясь скорее догнать полюбившегося ему доброго человека – как он считал, своего хозяина, чтобы еще раз ощутить исходящее от его рук тепло…

Скрип автомобильных тормозов, смешанный с душераздирающим собачьим визгом… Щенок, словно футбольный мяч, отброшенный в сторону мчавшимся мерседесом, распластался на асфальте и неподвижно лежал у самой бровки дороги. Он глубоко и часто дышал. Его широко открытые глаза и страдальческий взор были устремлены на человека, которого он так боялся потерять. Маленькая собачка беззвучно, еле заметно приоткрывала и закрывала пасть и как бы шептала человеку: «Мой любимый хозяин, пожалуйста, не оставляй меня на дороге… Я обязательно поправлюсь, буду послушен и предан тебе, обещаю…» Отсутствие крови на асфальте подсказывало Ивану Ивановичу, что собаку можно спасти.

Спешно вышедший из лимузина шикарно одетый господин благородной внешности с небольшим акцентом в произносимых русских словах сразу признал свою вину и извинился перед Иван Ивановичем за произошедшее. После чего дипломат трясущимися от волнения руками раскрыл пухлый кожаный бумажник, достал из него пачку германских марок и протянул их Ивану Ивановичу за сбитую собаку, по-видимому, решив, что интеллигентного вида пожилой гражданин, склонившийся над дворнягой с трагической мимикой на бледном лице, – ее владелец, а животное – его частная собственность.

В ответ Иван Иванович, употребив вспомнившиеся ему немецкие слова: «Nein! Nein!»[3], отчаянно замахал руками, этим самым показывая иностранцу, что он категорически отказывается от денег. Тогда дипломат предложил ему отвезти собаку в любую, пусть самую дорогую ветеринарную клинику Москвы. Иван Иванович отверг и это предложение, сославшись на то, что у него есть ветеринарный врач, который сможет тут же приехать к нему домой. Вот так и получилось – после того как они привезли собаку домой, Иван Иванович сразу мне и позвонил, а дипломат счел необходимым доставить врача. Поставленный после осмотра диагноз прозвучал неутешительно: травма пояснично-крестцового отдела позвоночника с нарушением проводимости нервных импульсов в пораженном отделе спинного мозга. А это для щенка означало полный паралич задних конечностей и что он никогда не сможет самостоятельно передвигаться на четырех лапах, то есть кобелек навсегда обречен волочить по земле нефункционирующую заднюю часть тела. Также Ивана Ивановича я поставил в известность о том, что у животных с подобной травмой позвоночника всегда появляется нарушение выделительной функции органов малого таза, при котором кал и моча начинают выделяться наружу по мере их образования в кишечнике и в мочевом пузыре. Больной щенок регулировать, то есть сдерживать, мочеиспускание и дефекацию, как это делают в его возрасте здоровые и воспитанные сородичи, в ближайшее время не сможет.