Анатоль Франс – Абейль (страница 2)

– Ужасно хочу, – ответила Абейль.

– Мы будем лепить пирожки из глины, – заявил Жорж.

И они занялись этим делом. Однако, когда у Абейль получилось не очень хорошо, Жорж ударил её по пальчикам своей лопаткой. Абейль страшно закричала, а оруженосец Франкёр, прогуливавшийся по саду, строго сказал своему юному господину:

– Девиц бить – совсем не занятие для графа Бланшеландского, монсеньор!

Жорж хотел было вонзить свою лопатку в грудь оруженосцу, но затея эта была сопряжена с некоторыми неодолимыми трудностями, поэтому он со смирением избрал гораздо более простую: уткнувшись носом в ствол большого дерева, он горько зарыдал.

Тем временем Абейль безуспешно пыталась сдержать свои слёзы, задавливая их кулачками в глаза, и отчаянно тёрла свой носик о ствол соседнего дерева. Уже и ночь собиралась обнять землю, а Абейль и Жорж так и плакали, обняв каждый своё дерево. И герцогиня Кларидская, придя за ними, должна была взять одной рукой руку дочери, а другой – руку Жоржа, чтобы увести их в за́мок. У обоих были красные глаза, красные носы, щёки блестели от слёз, а всхлипывали и сопели они так, что душа на части разрывалась. Однако поужинали они с большим аппетитом, а потом их уложили в постели. Но они выскочили оттуда в своих ночных рубашках, подобно маленьким привидениям, как только свечи были задуты, и, крепко обнявшись, громко рассмеялись.

Так и началась любовь Абейль Кларидской и Жоржа Бланселандского.

Глава 4. О воспитании вообще и воспитании маленького Жоржа – в частности.

Жорж рос в замке бок о бок с Абейль, по-дружески называя её сестрёнкой и хорошо зная, что она не была ею.

Учителя учили его фехтованию и верховой езде, плаванию, гимнастике и танцам, псовой и соколиной охоте, игре в мяч и разным искусствам. У него был даже учитель письма. Это был старый писарь, со смиренными манерами и весьма гордый душою. Учил он его каллиграфии и различным видам письма, и чем более красивым оно было – тем труднее было разобрать написанное. Радости от уроков старого писаря Жорж получал мало, а потому и проку немного; не больше, впрочем, чем от того монаха, что преподавал ему грамматику, выражаясь непонятно, будто варвар. Жорж недоумевал – зачем так трудиться учить язык, на котором говоришь и так и который называешь родным?

Он предпочитал общество своего оруженосца Франкёра, который объехал верхом весь мир, знал все повадки людей и животных, повидал много разных стран и сочинил много разных песен, которые по своей неграмотности не мог записать. Из всех учителей Жоржа Франкёр был единственным, научившим его хоть чему-то, ибо он единственный из учителей искренне любил его, а ведь нет уроков лучше, чем те, что даются с любовью. Вот только два очкарика – учитель письма и учитель грамматики – хоть и люто ненавидели друг друга, но всё же объединились в ненависти против старого оруженосца, обвинив его в пьянстве.

А Франкёр, и вправду, частенько забредал в кабачок «Оловянная кружка», где забывал все свои горести и сочинял все свои песни. И он, конечно, был виновен в том, что о нём говорили.

Гомер писал стихи куда лучше, чем Франкёр, да и пил Гомер лишь чистую родниковую воду. Что до печалей – весь мир полон ими, и чтобы избыть их, совсем не нужно упиваться вином, нужно дарить счастье другим людям. Но Франкёр был старым воякой, поседевшим на службе, верным и достойным, и обоим учителям правильнее и лучше было бы снизойти к некоторым его слабостям, а не чинить раздутые доносы о них герцогине.

– Франкёр истинно пьяница, – говорил учитель письма. – Когда он возвращается из таверны, что зовётся «Оловянная кружка», он только и делает, что выписывает буквы S на дороге. Впрочем, это единственная буква, которую он способен изобразить, ведь этот пьяница – сущий осёл, госпожа герцогиня!

И учитель грамматики вторил ему:

– Франкёр, шатаясь пьяным, поёт мотивы, грешащие против правил рифмы, да и содержания не образцового. Он же знать не желает о метафоре и синекдохе, госпожа герцогиня!

Герцогиня испытывала естественное отвращение к занудам и доносителям. И она сделала то, что сделал бы любой из нас: не обращала на них внимания. Но оба учителя были так утомительны со своими постоянными доносами, что она в конце концов поверила им и решила отослать из замка Франкёра. Однако, дабы сделать его ссылку всё же более почётной, она послала его в Рим – испросить папского благословения. Путешествие это стало для оруженосца Франкёра крайне долгим, ибо отделяло от Ватикана Кларидское герцогство немалое количество таверн, в которых так любят бывать музыканты.

И, как мы увидим дальше в нашем рассказе, герцогиня очень скоро пожалела, что удалила от детей такого верного стража.

Глава 5. В которой говорится о посещении герцогиней, вместе с Абейль и Жоржем, монастыря, и об их встрече там с безобразной старухой

В одно утро, что было утром первого воскресенья по Пасхе, герцогиня выехала из замка на своей большой рыжей лошади. Жорж Бланшеландский ехал по левую руку от неё на темно-гнедой лошади, черную голову которой украшала белая звезда, а по правую руку ехала Абейль, ловко управляя буланым коньком с помощью розового повода. Они ехали в монастырь – слушать мессу. Гвардейцы, вооруженные пиками, сопровождали их, и на пути собирался народ – полюбоваться на герцогиню и её свиту. И они воистину были хороши, все трое. Под вуалью с серебряными цветами и в развевающейся мантии герцогиня имела очаровательно величавый вид; жемчуга, коими был расшит головной убор её, мягко поблескивали, и их нежный блеск изумительно соответствовал лицу и душе этой красавицы. Жорж, ехавший подле неё, выглядел замечательно: взгляд его был жив и задорен, а волосы развевались на ветру. Абейль, ехавшая с другой стороны, обращала на себя внимание личиком, нежные и чистые цвета которого были дивной лаской для глаз. Но всё же не было ничего очаровательнее её белокурых кудрей – они были забраны повязкой с тремя золотыми цветками и рассыпались по плечам блеском одежд юности и красоты. И все добрые люди, глядя на неё, говорили: «Поглядите, какая милая барышня!»

Мастер-портной, старый Жан, взял на руки своего внука Пьера, чтобы тот увидел Абейль, и Пьер спросил его – она живая или же это восковая фигурка? Он не мог постигнуть, как это можно быть такой беленькой и миленькой, поскольку сам малыш Пьер, со своими пухлыми загорелыми щёчками и в рубашонке, завязанной на спине на деревенский манер, был совсем иного рода.

В то время, как герцогиня с благосклонностью принимала дань уважения, оба дитяти её выказали довольство и гордость: Жорж своим румянцем, а Абейль своей улыбкой. И герцогиня поэтому сказала им так:

– Эти добрые люди приветствуют нас всем сердцем. Каковы ваши мысли, Жорж? И что думаете вы, Абейль?

– Они хорошо делают, – ответила Абейль.

– И это их долг, – добавил Жорж.

– И почему же это их долг? – спросила герцогиня.

Увидев, что они не отвечают, она продолжила:

– Я скажу вам. От отца к сыну, вот уже более трёхсот лет, герцоги Кларидские, сжав копьё, защищают этих бедных людей, кои обязаны им возможностью спокойно жать засеянные ими поля. Вот уже более трехсот лет все герцогини Кларидские прядут шерсть для бедных, навещают их больных и держат их младенцев над крестильными купелями. Именно поэтому вас так приветствуют, дети мои.

Жорж подумал: «Надо будет защищать хлебопашцев. А Абейль: «Надо будет прясть шерсть для бедных.» И так, в беседах и мечтах, они ехали меж лугов, усеянных звёздами цветов. Синие горы зубцами пересекали горизонт. Жорж вытянул руку, указывая на восток:

– То, что я вижу там, вдали, – спросил он, – не большой ли стальной щит?

– Это скорее серебряная пряжка, большая, будто луна, – ответила Абейль.

– Это не стальной щит и не пряжка из серебра, дети мои, – сказала герцогиня, – а озеро, сверкающее в лучах солнца. Поверхность его вод, что кажется вам издалека зеркальной гладью, волнуют бесчисленные волны. А берега его, что представляются отсюда такими чёткими и будто вырезанными из металла, покрыты тростником с легкими метёлками и ирисами, цветы которых выглядывают из высоких стеблей. Каждое утро белый туман укрывает озеро, которое в лучах полуденного солнца сверкает, подобно доспехам. Но приближаться к нему нельзя, ибо в нём обитают ундины, увлекающие неосторожных прохожих в свой хрустальный замок.

В этот момент раздался звон монастырского колокола.

– Сойдем же с лошадей, – сказала герцогиня, – и пойдём к часовне пешими. Не на слонах своих и верблюдах волхвы подошли к яслям Младенца.

Они прослушали монастырскую мессу. Какая-то безобразная старуха в рубище преклонила колени рядом с герцогиней, и она, выходя из храма, поднесла этой старухе святой воды, молвив:

– Примите, матушка!

Жорж был удивлён.

– Не известно ли вам, – сказала герцогиня, – что в бедных надобно чтить возлюбленных Христом? Нищенка, подобная этой, вместе с герцогом Рошенуарским держала вас над купелью; и крёстный вашей сестрёнки Абейль также бедняк.

Старуха, догадавшаяся о чувствах отрока, наклонилась к нему и сказала с усмешкой:

– Желаю вам, прекрасный принц, покорить столько же королевств, сколько потеряно мною. Я была королевой острова Жемчугов и Золотых гор; всякий день на моём столе было четырнадцать сортов рыбы, а шлейф моих одежд носил маленький негритёнок.