Анастасия Володина – Протагонист (страница 38)

И тут Костик повернулся и поцеловал Катю. А она ответила.

И стало ясно: закольцевалось не всё, потому что ее-то об колено не ломали.

Они исчезли в подъезде соседней пятиэтажки. Я засекла время.

Я сидела там три часа сорок три минуты.

Три часа сорок три минуты ты провел с пухлой веснушчатой простушкой Катей – со вчерашней школьницей Катей, которая мне и в подметки не годилась – была бы умная, была бы красивая, была бы хоть чем-то похожа на меня, и я бы еще поняла, но она – эта – нет, Костик, нет, слышишь?

И все три часа, сука, сорок три минуты у меня играло радио, где люди заказывали родным и близким песни, а я думала, что, будь мы в нашем родном городе, я бы не постеснялась заказать своего родного и близкого, я заказала бы тебя, заказала бы без всяких сожалений, и я уже видела, как ты выходишь из подъезда, еще ничего не подозревая, делаешь пару шагов, а с крыши соседнего дома летит пуля, разбивает лобную кость, и вот ты повержен, ты падаешь на асфальт, а она визжит, размазывая сопли по своему некрасивому прелюбодейскому лицу, а я стою на похоронах, я вдова, Вдовина, не Буянова, прячу свое красивое вдовье лицо в платок, чтобы никто не разглядел улыбку, но вот где-то сзади она, маячит, подвывает, вот уж нет, так не пойдет, а почему бы не заказать вас обоих, а зачем заказывать, вы же никого не ждете, я могла бы подняться, позвонить в дверь, взять со стола нож, нож, которым я чистила картошку в канун 1993 года, нож, которым ты с легкостью вскрыл шампанское, чтобы через пару часов с той же легкостью вскрыть меня, нож, что лежал там, внизу, всё то время, что ты лежал на мне, во мне, вокруг меня, нож, который я могла бы взять с собой, прежде чем тащиться в спальню с полузнакомым полупьяным полубандитом, нож, который стоило выкинуть вперед в мужское твердое, выкинуть в ее женское, отзывчивое, влажное, не то, что мое, да? а ведь мое, меня, нас ты сделал такими, ты и сделал меня такой, убил меня, Костя, ты же убил меня в том доме, в канун 1993 года, в загсе, в церкви, убил меня, так что Агнии Вдовиной больше нет, Агния Вдовина найдена убитой на даче члена ОПГ Константина Буянова, член ОПГ Константин Буянов зарезан ножом, ищут подозреваемых, но не найдут, никто не станет подозревать Агнию не-жену, Агнию Не-Буянову, Агнию Вдовину, сбежавшую из города без паспорта, Агнию, которая сама по себе, так пусть ищут виновного, но виновен – ты сам.

ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО СО МНОЙ ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО СО МНОЙ ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО ТЫ ТЫ ТЫ ТЫ

Сдавливаю руку с невидимым ножом – но вздрагиваю от резкого звука – так и не привыкла к сотовому телефону, очередной дорогой игрушке от Кости, нужной больше ему, а не мне, голос в трубке: «Дочку-то забирать будете?», и получается, что, пока есть дочка, мне ничего нельзя, но скоро будет не только дочка – и всё, что мне будет можно, это стать мудрой женщиной, как сказала бы мама, терпеливой дурой, как сказала бы бабушка, но неужели, Костик, ты не догадывался, что из этого сказала бы я? Преданная, преданная, преданная внучка, дочка, жена, мать, всеми вами преданная!

И вот я уехала, а ты всё еще был у нее, хотя прошло уже три часа сорок три минуты, и мне даже интересно, правда же, интересно, что же такого мудреного, Костя, надо делать с бабой, раз тебе не хватило трех с половиной часов?! И не надо мне говорить, что я сама велела тебе кого-то найти: ты никогда меня не слушал, ты никогда не делал, как хотела я, так с чего бы вдруг тебе слушаться теперь, когда я этого не хотела, ведь ты же знал правила, ты знал, что всё держится на том, что я согласилась быть твоей, потому что ты меня своей сделал!

Когда я объявилась, Вероника уже успела разобидеться – и, как всегда, назло мне копошилась: подолгу завязывала шнурки, лениво собирала рюкзак и нарочно роняла игрушки, так что я, вызверившись, рванула ее за руку и потащила к выходу, а она царапалась, упиралась и визжала:

– Пусти! Отстань! – И уже у машины она заорала: – Уходи! Я к папе хочу!

Зря она так сказала – потому что я сразу ее отпустила, села в машину и погнала в сторону той пятиэтажки на окраине.

И лишь когда за квартал до того самого дома меня остановил гаишник, который принялся выпрашивать взятку, я наконец поняла, что натворила, вспомнила, как бабушка вышвырнула Графа, а потом плакала, и из-за этого сама начала рыдать так, что гаишник испугался и отпустил меня, и я сразу вернулась к саду, но Вероники там уже не было, и дверь оказалась закрытой, и я уже видела, как Вероника попадает под машину, трамвай, автобус, грузовик или к маньяку, педофилу, убийце, цыганам, но тут вышел сторож и сказал, что за ребенком приехал мужчина на черном джипе.

Теперь я ехала так, что сзади сигналили машины. Встала у нашего дома, и снова сидела у подъезда, как сидела днем у того подъезда, и снова слушала радио. В который раз за это время, как будто назло мне, заиграла песня про малыша, который растет не по годам. Я положила руку на живот и зло рассмеялась. Тогда мне и пришла в голову эта шальная мысль.

Дома Костя, злой как черт, схватил меня за плечи и встряхнул.

– Что за дела? Тебя где носило, а?

«А тебя?» – хотела я заорать в ответ, но промолчала. Увидела, что Вероника смотрит мультики в гостиной, поедая мороженое, и кивнула в сторону спальни.

– Надо поговорить.

Я прикрыла дверь, а ты остался подпирать стену, и я подумала с каким-то лихим ликованием: вот и всё. Когда я сказала: «Я беременна», ты растерялся, но сразу подошел ко мне и крепко обнял, а я старалась не дышать, чтобы ненароком не учуять лишнего, и хотела спросить: «Ты хоть помылся после нее, скотина?», но не спросила, а ты поцеловал меня в висок и засмеялся: «Надо же, вроде мы береглись, а вот те на», а я легонько оттолкнула тебя и сказала, глядя в глаза: «Мы – береглись», а ты не сразу понял, и тогда я улыбнулась так погано, как только могла, а могла я всё, и ты сжал кулаки, а я засмеялась, и тогда ты положил руку мне на горло, а я закрыла глаза и спросила: «В лес?», и ты убрал руку и вышел из спальни, и вышел из квартиры, и хлопнула дверь, и я наконец смогла вдохнуть, потому что знала: ты больше не придешь.

Бабушка, бабушка, как погубить волка?

Вогнать топор ему в брюхо, внученька.

Но ты пришел.

Явился через два дня, усадил меня за стол и сказал, что попробуешь.

День за днем ты буравил меня взглядом, в котором бился один и тот же вопрос, – и я знала, что этот вопрос не даст тебе продержаться и года.

Ты и не продержался.

Никита появился на свет раньше срока. 1 января 2001 года.

Его сразу вырвали из моих рук и унесли в инкубатор, а потом мучили на операционном столе. Я лежала и молилась, потому что больше ничего не могла, а ты даже не пришел.

Ты заявился только на выписку. Стоял в коридоре – небритый, помятый, без единого захудалого цветочка, и сжимал руку Вероники. Увидел меня – и потянулся за конвертом, а я отскочила в сторону, чувствуя, как кончается воздух, как разевается рот, а звук не вылетает, но я кричу без звука, чтобы не дать ему, чтобы не дать тебе, чтобы не дать тебе опять.

– Успокойся, – скривился ты. – Сдался мне твой выблядок… – прошипел и пошел к выходу.

Тетка в регистратуре только головой покачала, а я будто приросла к полу – и сдвинулась, только когда Вероника позвала меня к машине. Всю дорогу я прижимала к себе сверток, прикрывая глаза рукой, боясь – чего? сглаза? порчи? или того, что, стоит тебе посмотреть в эти невыносимо серые глаза, как ты сразу всё поймешь, узнаешь правду?

Ты поднялся со мной в квартиру, собрал вещи Вероники («пока не освоишься»), положил на стол пачку долларов («на няньку») и ушел окончательно. Бросил нас так же легко, как когда-то меня подобрал.

И вот мы остались с Никитой. Порок сердца. Прогрессирующая миопия. Невралгия. Сколиоз. Мигрени. Никита нуждался во мне, как никто и никогда раньше. Впервые кто-то был моим, и никакая мама больше не могла сказать Косте, где нас искать, и никакой Костя больше не мог взять его на руки и унести от меня прочь.

Ты был настолько щедр, что оставил мне квартиру, машину и приличный долларовый счет, который пополнялся алиментами раз в месяц – платил на двоих, надо признать. Видимо, так боялся прослыть рогатым мужем, что предпочел быть мужем, бросившим жену на сносях.

Сначала ты поднимался за Вероникой в квартиру, но при каждом твоем появлении на пороге я представляла, как ты вдруг случайно увидишь Никиту – и всё поймешь.

Я поставила замок на дверь в детскую и закрывала ее на ключ каждый раз, когда ждала твоего прихода. Однажды ты заявился раньше положенного, я спрятала ключик – и сама забыла куда, а потом металась по квартире, страшась того, что ты нашел его первым, и, когда я буду в душе, ты придешь и заберешь моего сына себе, навсегда, как уже забрал у меня дочь, и он станет твоим – как уже стала она. Никита проснулся и заплакал в комнате, а я рыдала снаружи и искала ключ, переворачивая всё вверх дном, и только когда я распахнула дверь и схватила его на руки, я поняла: или я окончательно тронусь умом, или надо что-то менять.

Тогда я велела Веронике выжидать машину отца у окна и спускаться к нему самой. Если же ты поднимался, я выходила разговаривать в подъезд, плотно прикрыв за собой дверь.

На год ты притащил здоровенного игрушечного медведя. Я убрала руки за спину. «Это пацану, не тебе. Он-то ни в чем не виноват». Я покачала головой: «Он выблядок, сам сказал. Девке своей подари. Ей как раз по возрасту». Ты кивнул, спустился на пролет к мусоропроводу и пристроил медведя на крышку. «Она мне не девка, кстати. После праздников в загс пойдем». И стоял там, как будто чего-то ждал, а я заставила себя усмехнуться: «Может, хоть теперь от нас отвалишь». Тогда ты пошел по лестнице вниз, а я вцепилась в ручку двери, чтобы не побежать следом – и? толкнуть в спину? схватить за руку? не дать уйти? сказать: «Не делай этого»? сказать: «Он не выблядок, он наш сын»?