– Так я и думала. В телегу слили только последнюю страницу, отсюда и весь этот хай. Нам показали полный текст. Мать запретила его распространять, но я думаю, вы заслужили знать. Я так и решила: придете – покажу. Отправлять не буду. Можете прочитать сейчас же, при мне. Хотите?
Ирина не хотела читать предсмертное письмо, Ирина хотела уйти и позабыть навсегда об этом письме и об этом мальчике, но девушка уже протягивала телефон, не оставляя шанса на отказ.
– Вы должны прочитать.
Ирина кивнула и села на лавочку.
Страница 1
Первое правило немецкого: начиная предложение, ты должен знать, как его закончить. Одно следует за другим, всему определено свое место. В жизни так же. Одно непреложно ведет к другому, только ты понимаешь это уже к финалу: вариантов не было, связка окажется в конце предложения.
Связка – это я. Я не глагол, не движущая сила, я только элемент, затерявшийся в конце. Тот элемент, без которого всё распадется.
Я начинаю это письмо, уже зная, как его закончить, поэтому писать я буду долго. Чем дольше вьется это письмо, тем дольше вьюсь я.
Вьюсь или бьюсь – рыбой об лед, об стену горохом, насмерть, в конвульсиях, головой.
Вдребезги.
Я помню, как подумал об этом впервые. Мне было лет пять, мама с Никой собирались на отчетный концерт, а у меня начала болеть голова, да так, что я плакал и просил сделать с этим что угодно, и мама вызвала мне врача, а я прошептал Нике на ушко, что так больно, что я хочу встать на подоконник и броситься этой больной головой вниз, чтобы она меня больше не мучила. Ника положила мне мокрую тряпку на лоб и пообещала, что всё пройдет, только маме такого говорить нельзя. И тогда оно прошло, и таблетками сбили боль, но оно не прошло насовсем, и я уже чувствую, как подступает очередной приступ, только аптека уже закрыта, а таблетки кончились, так что скоро мне станет очень плохо, или мне станет никак.
Я написал Нике. Она в сети, но не читает – всё еще злится за тот раз, когда я не отвечал маме, а как я мог ответить, если был на первой пересдаче по немецкому, а что я мог сказать, если ни мама, ни Ника не знают, что послезавтра меня выгонят отсюда, так что придется бомжевать в Академии, как тот турок, который изрисовал весь факультет.
Страница 2
Я мог бы уйти в армию, но меня не возьмут, – значит, не мог бы.
Я мог бы пойти на работу, но без диплома меня не возьмут, – значит, не мог бы.
Я мог бы попросить помочь с работой отца, но он со мной не разговаривает, – значит, не мог бы.
Я мог бы вернуться к маме, но меня показывали по телеку, рассказывали, какой я молодец, и мама меня хвалила, – значит, не мог бы.
Я мог бы приехать к Нике, но она злится, – значит, не мог бы.
Я мог бы, но не мог бы.
Бы. Тоже связка? Нет, частица. Но эта частица способна изменить всё. История не знает сослагательного наклонения, но вдруг?
Я мог не переезжать в Москву. Я мог не поступать в Академию. Я мог не участвовать в игре. Я мог не получать медаль. Я мог не быть первым учеником школы. Я мог не разрушать семью. Я мог не родиться.
В каком-то из этих «не» всё и произошло – немецкий порядок, одно следует за другим, oder?
Я мог не родиться – физически. Был настолько слабым, что даже не открывал глаза. Как котенок. Я мог не выжить, когда делали операции. Я мог остаться там же, на столе. Мама так часто рассказывала о моих операциях, что мне постоянно снится сон, как будто всё происходит снова, только без всякого наркоза, а потом я просыпаюсь и думаю: жизнь и есть такая операция без обезболивания.
Если есть обезболивание, должно существовать и что-то обратное. Приболивание. Доболивание. Наболивание.
Я родился таким слабым, что мама привыкла за меня бояться, а отец бояться не хотел, вот и ушел. Я совсем его не знаю. Ника говорит, он хороший, вот только заставил ее бросить адвокатуру и хочет заставить бросить этого парня, Диму. Но она всё равно говорит, что папа хороший. Вот только я не смог с ним познакомиться – он сбежал раньше, чем я успел сказать «папа». Чтобы говорить «папа», нужен адресат, а у меня есть только биологический отец, который ведет себя так, как будто мама залетела от Святого Духа.
Папа Нике, папа не мне. Ника как-то шутила, что это мы с ней в разводе и поделили не ладящих между собой родителей. Ника выбрала папу, а папа Нику.
Я выбрал маму. Я не могу ее расстраивать. Я не могу сказать, что это конец.
Страница 3
Я помню, как плавал с Никой в море, и она поплыла дальше за буек, а я остался. Она мне тогда крикнула: ты трус. Думала, что обидит, – так глупо. Как будто я сам не знаю, какой я.
Я читал одну книжку – так, детектив, но фильм сняли крутой, – и там в конце герой говорит героине, что ему жаль ее, ведь каждое утро она вынуждена просыпаться собой. Я часто вспоминаю эти слова. Я так устал просыпаться. Я так устал быть собой.
Я не знаю, как оказался в этой точке. Когда я поступил сюда по «Умнейшему», в школьной газете так и написали: мальчик, который умнее всех.
Мальчик, который выжил, – это было бы лучше.
Я падаю в ямы. Я/мы падаем. Ямы ждут тех, кто не отличает Я от Мы. Мне никогда не стать тем, кем меня хотят видеть все Мы, ведь Мы не хотят видеть того меня, который Я.
Всё это письмо – сплошное яканье. Я – последняя буква в алфавите, как связка в конце немецкого предложения.
Я должен приблизить этот конец. Я должен стать глаголом, а не связкой.
Голова уже очень болит, писать всё сложнее, а аптека откроется только в семь.
Сейчас почти полпятого.
Ника так и не ответила.
Начиная предложение в немецком, ты должен знать, как его закончить. Я хотел бы закончить свое предложение красиво, например, стать ассистентом в «Умнейшему», раздавать медали и ордена таким же умникам, каким был я. Но я не смогу закончить так, и Академию окончить я тоже не могу, потому что меня впихнули в группу немецкого и не дали поменять язык, а немецкий язык неуклонно ведет тебя к концу, не давая увильнуть, не давая вывернуться, не давая вторых шансов.
Поэтому
Страница 4
в своей смерти я виню
преподавательницу немецкого языка Олевскую Ирину Михайловну
деканат философского факультета Академии
Вы не даете вторых шансов.
Entsсhuldigung, dass sie auf mich warten mussten.
Ich bin weg.[50]
Ирина закашлялась, потом брызнула спреем в гортань. Отложила телефон и позвала:
– Вероника?
Та вздрогнула и кивнула.
– Прочитали?
– Да, – помолчала и протянула телефон. – Вы правы. Мне стоило знать.
– Мне жаль, что с вами так поступили. Вся эта грязь в соцсетях несправедлива. Вас уволили, да?
– Да. Но это к лучшему. – Ирина сцепила руки и выдавила. – Мне всё равно кажется, что я могла сделать для него что-то, хоть что-то…
Вероника закатила глаза и резко ее оборвала:
– Ирина, не обижайтесь, но вы ему никто. Препод. И только. Именно поэтому он и не имел права так делать. Не с вами. Не с тем, кто ему никто. Поэтому я и показала вам письмо. История моего брата – это только его история. Она не про вас.
Ирина поднялась.
– Как вы думаете, уместно выразить соболезнования вашей маме? Извиниться?
– Вам не за что извиняться. Скорее, мы должны извиниться за него. Будь мы нормальной семьей… – Вероника не договорила и метнула взгляд в сторону церкви.
Ирина поняла, что пора прощаться.
– Нет никаких нормальных семей. И людей нормальных нет. Есть просто люди и просто семьи. Каждый человек искалечен сам по себе. Семья может как подлечить, так и докалечить. Берегите себя, Вероника.
– И вы.
Ирина кивнула и направилась к выходу. Дышалось куда легче.
Женя ждала такси на выходе. Ехать на погребение и поминки она не решилась. На остановке заметила Ирину Михайловну. Сначала хотела отойти в сторону, натянув маску повыше, а капюшон поглубже, но стало стыдно. Окликнула и спустила маску:
– Ирина Михайловна, здравствуйте.
