Анастасия Володина – Протагонист (страница 37)

хотела и шубку носить

и ручки не замарать?

что для тебя ни делаешь, всё не то

вот и шла бы сама впахивать

да только что ты умеешь, Агнюша,

задницей по кафе перед мужиками вилять?

Я вскинулась – и только сейчас заметила, что всё еще держу нож. Убрала руку за спину и выдавила:

– Ничего не забыл, Костик?

Он отрезал:

– А ты не забыла? Выслужился, давно уже. Так что хватит мне тут рабыню Изауру отыгрывать. Нихрена я тебе больше не должен, ясно?

– Ты мне ничего не должен. Я тебе ничего не должна. Так вали с других долги собирать, Костик.

Он встал и усмехнулся:

– Как скажешь.

Засюсюкал с Вероникой:

– Зайчонок, я же тебе обещал в Москву поехать, да?

– Мы едем в Москву!

– Мы никуда не едем! – Я рявкнула, всё еще не понимая.

– Мы – едем, – он поднялся и пошел к выходу.

Не спуская Веронику с рук.

– Эй, – я прикрикнула, а он не обернулся.

Как и не взглянула на меня она.

Я дернула маму за рукав халата:

– Что, что он делает?

А она похлопала меня по руке.

– Собирай-ка вещи, Агнюша. Зря Костик нагрубил, но в чем-то он прав. Тяжело одной ребенка на ноги ставить, мне ли не знать. А Костя вас в люди вывел, хоть жить начали. Он всегда о нас заботился.

И тут я поняла: Костик бы нас не нашел. Ему подсказали.

– И хорошо, что я ему позвонила. И Вероничке дала поговорить, девочка вон как скучала. И ты скучала, хоть виду не подаешь. Муж все-таки. Иди, еще спасибо скажешь.

Тогда я выскочила на крыльцо и заорала:

– Стой!

Ты повернулся, и в свете фар я увидела эту гадостную усмешку.

Никуда ты от меня не денешься.

Тогда я и поняла, что всё это время ты был прав.

Бабушка, бабушка, как быть, если волк под твоей крышей?

Держать топор у кровати, внученька.

В спальню я даже не заходила.

Жила в гостевой, ела отдельно, с Костей не разговаривала, на мамины звонки не отвечала. Изредка просила Веронику передать что-то отцу или бабушке.

В основном я молчала. И ждала.

Костя пытался то задобрить, то позадирать меня, то угрюмо молчал, то трещал без умолку, – а я не отвечала и ждала, когда же его проймет.

Он явился ко мне в комнату через пару недель, когда я уже уложила Веронику. Зашел без стука, по-армейски быстро разделся и улегся в постель. Я потянулась за подушкой, чтобы уйти в зал, а он схватил меня за руку. Стоило мне увидеть его ухмылку, как я замахнулась, – а он перехватил вторую руку и стиснул запястье так, что я и без слов поняла: «только попробуй», и он держал меня за обе руки, и уже тянул вниз, и деться мне было некуда, как он и говорил, и тогда, озверев, я вцепилась зубами в его руку, думая только: давай же, дерни за волосы, сожми шею до синяков, выверни руку до хруста, подними кулак, разукрась фиолетовым так, чтобы Веронике, маме, охранникам, каждой собаке стало ясно, что же ты такое, как же мне повезло, твоей невесте, ну же, что же ты, ну…

Костя выматерился и расцепил руки. Я отскочила в сторону и прижалась к стене. Он потряс ладонью, покосился на меня и сказал обессиленно:

– У нас же не такая семья, Агния.

Взял одежду и вышел из комнаты.

А я не могла заставить себя лечь, смотрела на кровать и думала: разве нет?

…Через месяц он сказал, что завязал. Я пожала плечами.

Тогда он сел на край кровати.

– Давай уедем.

И я ответила:

– Хорошо.

Он поцеловал меня, а я стиснула зубы.

Костя полагал, что я выкинула белый флаг. Я же искала способ перегруппировать силы, которые оказались в значительном меньшинстве. С мамой мы так и не общались: говорить ей «спасибо» было не за что, ругаться – не о чем. Мама выбрала Костю, а не меня, так что, когда она звонила, я отдавала трубку ему или Веронике. Когда с ней случился сердечный приступ, так Костя больше моего переживал, а я и памятник выбирать не стала.

Мы поселились в просторной квартире в центре нового города. Костя снял неподалеку офис и переключился на стройматериалы, Веронику пристроили в старшую группу детского сада – готовиться к школе, а я стала вести танцевальный кружок при доме культуры – за копейки, конечно, но это были мои копейки.

Как потом оказалось, уехали мы вовремя: вскоре в нашем родном городе расстреляли главного борца с организованной преступностью, так что из Москвы спустили всех собак. Провели несколько спецопераций, после которых все, кто не сел, уже полегли. Костя так и сказал: вот цыганская порода, как чуяла.

Видимо, открытие, что я спасла его от тюрьмы, могилы и сумы, пробудило в Косте любвеобильность в таких масштабах, что меня от супружеского долга воротило, да только поводов держать мужа на голодном пайке больше не оставалось. По всему выходило так, что он снова сломал меня об колено, а я снова ему уступила. И если раньше я всегда несколько стыдилась, что со мной что-то не так, то теперь я уже и не пыталась изображать интерес к происходящему, но Костю это как будто и не волновало. Как-то, когда он полез ко мне в очередной раз, я не выдержала, пихнула его кулаком в грудь и сказала: сними уже шлюху и отстань от меня. Тогда он впервые ушел спать в гостиную – и стал оставаться там на ночь всё чаще. Приставал он ко мне теперь уже только с пьяных глаз, а наутро смотрел на меня волком, как будто чего-то всё ждал.

Тем неожиданнее оказалась новость, когда я пришла с ворохом анализов жаловаться на очередной гормональный сбой.

– Женщина вы молодая, здоровая, разница у детей хорошая. Как раз старшую сейчас в школу отправите, она освоиться успеет, а у вас где-то… к марту срок подойдет.

– Но как… мы ведь… Он ведь не… – Я мотала головой и не могла договорить.

Врач понял и посуровел:

– Ну что вы, какая ж это контрацепция.

Я села в машину и выматерилась – не злобно, а растерянно, по-костиковски.

Всё закольцевалось. Или нет?

На дворе 2000 год, времена изменились. Мы переехали, Костя легализовался, дружков подозрительных не завел, Веронику отпустил в нормальный садик, а меня на работу – тогда не вышло, так, может, теперь получится? Новый век – новая страница. А если еще и мальчик будет, так Костя вообще от радости с ума сойдет. Жаль, что мама не дожила…

Приободрившись, я поехала к Косте на работу – и застала его уже на выходе из офиса. Только хотела окликнуть, как заметила: в его машине на соседнем сидении пристроилась Катя, девятнадцатилетняя помощница, с которой у меня как-то случилась стычка, когда она сначала залила чаем мне шубу, а потом слезами весь офис. Костя тогда крутился, совал салфетки то мне, то ей, а я еще долго поминала недобрым словом эту безрукую деваху.

Так вот, Катя сидела на переднем сидении и красила губы, глядя в зеркало, и было в этом жесте нечто такое, от чего сразу становилось понятно: она в этой машине ездит часто и чувствует в ней себя более чем уютно. Костик снял пиджак и расстегнул верхние пуговицы рубашки, а потом улыбнулся Кате – своей гагаринской улыбкой, той самой, которую я не видела уже очень давно.

Стоило им тронуться, как я пристроилась следом. Удивительно, как Костик, с его-то опытом, не учуял слежку. Они доехали до окраины города, остановились рядом с магазином и ненадолго исчезли. Затем вернулись: Костик тащил в одной руке груженый пакет, а в другой – бутылку шампанского.

Я вспомнила, как он так же тащил в одной руке пакет, а в другой бутылку – в тот Новый год – и подумала: всё закольцевалось.