Анастасия Володина – Протагонист (страница 23)
Как-то ночью, когда мы опять думал о туберкулезе, нам захотелось подышать. Мы открыл настежь одно окно и сидел на подоконнике в трусах, но этого казалось недостаточно, так что мы стряхнул с письменного стола все учебники, тетрадки, обертки шоколадок и распахнул второе окно тоже, а потом улегся на полу. Максим вскочил:
– Ты чего?
– Всё нормально, спи.
– Лёш…
– Нормально, я сказал!
Максим вышел из комнаты. В коридоре послышался голос Павла. Мы быстро перебрался в кровать: мол, мы ни при чем! Максим молча показал на разбросанные вещи. Павел сказал, что утром вызывает за мной родителей. Максим пробормотал:
– Лёш, так лучше будет, правда…
Мы не спал всю ночь. Когда Максим ушел на занятия, мы отправился в ванную, чтобы подготовиться к встрече с мамой. И мы сделал селфи, как в тот самый первый день, а потом увидел старую фотку в инсте, и тогда меня прорвало, и я понял, что не хочу себя видеть таким, и я со всей дури стукнул рукой по зеркалу, так что осколки разлетелись, и сел на пол, и тут в комнату кто-то ворвался, и выбил в ванной дверь, и отобрал у меня осколок, и усадил меня на кровать, и залил меня спиртом, и дал мне воды, и сказал запить таблетку, и сказал, что мама уже едет, и я уснул, и мне снилось, что я тону в бассейне, а все вокруг делают ставки, долго ли я продержусь под водой. Потом меня встряхнули и закричали:
– Алёша!
Впервые после приезда меня кто-то так назвал. Это могла быть только она.
Она страшно кричала на Павла, спрашивала, что такое мне дали, а он оправдывался, что так было лучше, пока мама не сказала очень зло:
– Я вам сына доверила! Сына! А вы… Да как вы могли? Вы же за детьми смотрите! – Она махнула рукой и повернулась ко мне.
Мама сидела на кровати в пальто. Погладила меня по волосам и тихо сказала:
– Собирайся, Алёшенька. Мы едем домой.
Время шло урывками-картинками с рваной монтажной склейкой: вещи летят в чемодан, Павел хлопает по плечу, Макс протягивает руку, в окнах знакомые лица (да-да, я та самая первая ласточка, которая вылетела не в сессию; знали бы они, что через месяц девочка попытается порезать себе вены, а потом еще одна во время второй сессии проберется в медпункт и наглотается таблеток – ее откачают, но родители подадут в суд, и в Гимназии полностью сменят руководство, вот только спецрепортаж «Школа смертников» уже не исчезнет).
Вот мы с мамой садимся в пустое купе, а я думаю: нам так повезло или мама действительно выкупила его полностью? Вот мама то и дело дергает ручку, проверяя, закрыта ли дверь, а я наконец понимаю, что она, как и Павел, боится оставлять меня одного. Вот крупный план, в котором я нарушаю молчание, ведь с комнаты в Гимназии она так и не сказала мне ни слова, а я еще не знаю, с кем из нас она будет разговаривать.
– Мама…
– Да, Алёшенька?
– Мама, я… я тебя разочаровал?
– Да, – она сказала это так просто, что ОНО встрепенулось. А потом продолжила: – Не тем, что ты там себе думаешь. Не тем, что вылетел. Тем, что ты меня обманывал. Тем, что ты скрывал, как тебе там на самом деле плохо. Ты ничего мне не сказал – и всё это время я думала, что всё в порядке. Разве ж мы так тебя воспитывали, чтобы ты… – Мама прижала руку к трясущимся губам. – Это я во всём виновата!
Такого я совсем не ожидал.
– Мам, ты чего? Ты-то здесь при чем?
– Это всё из-за Леси, да? Она маленькая, а ты большой. Я уже так привыкла, что ты всё сам, сам, сам, что даже и не подумала испугаться тебя отпускать. А ты ведь тоже маленький, сыночек мой, а я забыла. Я забыла о тебе, Алёшенька… Иди-ка ко мне. – Она хлопнула рядом с собой по полке. Обняла меня. От мамы пахло поездом, но прорывался и запах дома. – Алёшенька, запомни кое-что, пожалуйста. Да плевать на эту Академию, на эти оценки, плевать, слышишь? Если тебе плохо, если у тебя что-то случается, ты всегда можешь прийти ко мне, ко всем нам, и мы всегда тебя примем. Мы тебя любим – просто так, несмотря ни на что, слышишь? Это и есть семья, Алёшенька. Обещай мне, пожалуйста, что ты больше не будешь скрывать, когда тебе плохо…
Я шмыгнул носом:
– Ты тоже обещай. Про деда не сказала тогда…
Она держала меня обеими руками, покачиваясь. Такая маленькая мама пыталась убаюкать такого большого меня.
– Прости меня. Если мы будем честными, то всё будет хорошо. Всё у нас будет хорошо. – Мама поцеловала меня в макушку. – Алёша, надо провериться. Сходим к тете Маше, ладно?
– Думаешь, я не только урод, но и поехавший?
Мама похлопала меня по руке.
– Не надо так говорить, Алёша. Кожу подлечим, а остальное… Ты мою маму совсем не помнишь, да? Тебе ведь года три было, когда она умерла.
– Не помню.
– У нее бывали неприятности. Иногда она делала нехорошие вещи.
У меня перехватило дыхание.
– Мам, я не маленький. Говори нормально.
– Я еще в школе училась, когда мама пыталась… сжечь наш дом. Да, тот самый. Что-то ей там чудилось такое. Ее госпитализировали. Она вышла спустя несколько месяцев, и потом всё было в порядке. Пила таблетки, иногда лежала в больнице. Ей помогало. Она больше не пыталась ничего такого, понимаешь? Ты думаешь, я почему в медицину-то пошла? Хотела руку на пульсе держать. Меня-то проверяли на наследственность. Твой папа знает, я ему сразу обо всём рассказала. Помню, он только руками развел, сказал, что у него отец запойный, так что терять нам нечего. Думали, обойдется, но, может быть, Алёша, мы еще не знаем, но может быть, и не обошлось. Мы и не узнаем, если не проверим. Но даже если это оно самое, ничего страшного. Мы справимся. Мы семья. Слышишь?
– Мам… что у нее было?
– ПРЛ. У женщин это частая штука. Пограничное расстройство личности, Алёша.
Как только мама произнесла эти слова, ОНО съежилось и отступило. ОНО оказалось другими тремя буквами, но буквами изученными, изведанными, излечиваемыми всего лишь тетей Машей с маминой работы.
Как приехал, ногти срезал почти под корень. Мама отвела к дерматологу, прописали мне дофига всего. Шрамы всё равно остались, пришлось лазером шлифовать так, что месяц корка облезала как серая хворь. Рожа распухла, аж спать не мог, руки так и тянулись себя подрать. Вот тогда я забрал у Леськи кубик Рубика. Три недели крутил, так и выработал привычку: как накрывает – его собираю, и отпускает немного.
Лицо как новое стало, только я в зеркало всё равно смотреть не мог еще долго, пока папа не подключился. Притащил гантельки с работы, с утра гонял во двор на турник, а дома отжиматься заставлял. Сказал, что шахматы – это, конечно, хорошо, но я мужик вообще-то, а не глиста в скафандре, так что пора уже не только в рост, но и вширь раздаваться, а то мне еще внуков им с мамой делать.
Больше всех, конечно, помогла Светлана Олеговна. К ней тетя Маша меня и направила, сказала, что таблеток мало, только симптоматику глушить, а против ПРЛ нужно подключать ДПТ (снова три буквы) – диалектическую поведенческую терапию. Светлана Олеговна с первого же приема всё по полочкам так разложила и про ОНО, и про семью, и про Гимназию, и про деда, что сразу всё на свои места и встало: пока я думал, что я присматриваю за ними, это они присматривали за мной – просто до Гимназии никто из нас об этом не догадывался. Мне нужно быть нужным, вот оно как оказалось.
Я не вернулся в школу, сидел с дедом. Кормил, переодевал, делал массажи, вывозил каждый вечер на улицу дышать, читал перед сном, рассказывал о Гимназии. Он совсем похудел, так что старческая тонкая кожа стала почти прозрачной. Он улыбался, что-то шептал, но совсем неразборчиво. За день
– Сирень цветет, да. Хорошо-то как, деда?
Он кивнул. А ночью его не стало.
Похоронили тихо, только родственники из деревни – те самые, с курицей – приехали, посидели, выпили; мне налили, но я пить не стал: уже нельзя было. Мама боялась, что у меня опять случится срыв, но нет – в этот раз я не чувствовал себя мудаком перед дедом; как будто сирень эта дурацкая всё искупила.
Как девятый день справили, так занялись ремонтом в гостиной, чтобы нам с Леськой определить отдельные зоны. Вынесли стенку эту древнюю к чертовой матери, содрали обои, побелили потолок. Пока красил стены, думал, что квартира – как моя кожа: сколько ни закрашивай, внутри-то гниль. Говорил об этом Светлане Олеговне, а она так и спросила:
– Разве гниль изначально где-то есть?
Я сначала не понял, а потом ка-а-ак понял – и выдохнул.
В школу я вернулся только в сентябре. На семейном совете решили, что лучше уж я дождусь нового учебного года и заново пройду девятый класс. Было страшно. Страшно, что разучился учиться, страшно, что будут поддевать из-за Гимназии. Оказалось, боялся зря: наш старый класс всё равно расформировали, так что бывшие одноклассники даже не сразу поняли, что я учусь в девятом, а новые и не знали, что я был в Москве. Учителя меня хвалили, к 11 классу я уже опережал программу; подналег на шахматы, вышел на областной уровень, сходил с отцом на пару значок ГТО получить. Осмелел настолько, что, посоветовавшись со Светланой Олеговной, открыл список вопросов к вступительным в Академию и начал готовиться сам.