Анастасия Володина – Протагонист (страница 17)

– К вам можно?

– Да-да, проходите.

Миниатюрная девушка – с зелеными глазами в пол-лица и маской в цвет глаз – держалась деловито.

– Вам справку?

– Что?

– Для работы?

– А… нет.

Девушка поправила маску и шмыгнула. Я понял.

– Присядете?

Примостилась на углу стула и сцепила кисти рук. Пальцы подрагивали.

– Вы пришли за консультацией, верно?

Кивнула.

– Вас как зовут? – И заговорил быстро-быстро, чтобы не дать передумать – ей и себе: – Вы можете назвать любое имя. Я не веду запись, а ваше лицо под маской, так что всё анонимно. Никто не узнает, что вы приходили. Я вам обещаю.

– Меня зовут… Елена.

– Что вас беспокоит, Елена?

Я отошел к окну и стянул маску. Она может прятаться, а я не должен.

– Вы знаете про мальчика, который выпал… вышел из окна?

– Да.

Она спустила маску с носа и прерывисто вздохнула.

– Я думаю, он это… он это… из-за меня, – голос сорвался, а длинные ресницы затрепетали.

Вот это уже похоже на работу.

Я открыл коробку с салфетками и поставил перед Еленой.

Агон: любить

Маска: девочка

Страдал я молча, хоть и горько было

Мне потерять тебя… и я ушел.

Но жребий твой теперь переменился,

И терпишь ты…

Я милого узна́ю по дыханию. Твой гайморит выдает тебя раньше, чем ты произносишь хоть слово. Дергаешь ручку двери. Затем стучишь.

– Кристина?

Сопишь под дверью еще пару мгновений, затем уходишь. Делаешь три шага (буквально три, мы считали) по коридору. Открываешь дверь в блок, затем в комнату, включаешь свет. Теперь ты за стеной, но если прислушаться, то можно различить каждое слово, каждый шорох, каждый всхрап, каждый стон. Я могла бы тебя позвать. Если бы захотела.

Когда я только заселилась в эту комнату, то сразу отрубилась, а проснулась от мужского голоса над моим ухом. Даже не сразу поняла, что это не в комнате, не в блоке, а через стенку: «Да, мам, всё хорошо, мам».

Зато вспомнила, что надо отписаться маме, как у меня дела. Впрочем, она и не спрашивала. Как-то раз я уехала в летний лагерь в глухую деревню, где связь ловила только на дереве. Забралась туда дня через три, думала, что включу и мне посыпятся сообщения – как у всех, а нет, мама даже не заметила, что я не звонила. Она не со зла, просто такая. Когда она уезжает в отпуск одна, это я заставляю ее писать «всё хорошо», «сегодня плавала», «ездила на экскурсию», «купила амулет на счастье».

Мама берет всё, что дают, и верит во всё, что предлагают. Она и с тетей Верой так познакомилась: та притащилась с буклетиками «не-хотите-поговорить-о-боге?», а маме лишь бы потрепаться, так что через полчаса они уже мужиков на кухне обсуждали, а я размалевывала фломастерами пестрые журналы с башенкой на обложке, где всегда спрашивали сложное типа «Мы живем последние дни?» или «Богатство – это счастье?», а мне не нравилось, что журнал пристает как училка на ОЖС, поэтому я лепила наклейки со Смешариками на знаки вопроса. Тетя Вера потом удачно так в Майами свалила через политубежище, теперь маму к себе зовет, да только моя всё знака свыше ждет. В моем детстве по квартире валялись книжки Блаватской, полное собрание «Диагностики кармы», жизнеописания ведуньи Анастасии, которую по обложкам я то и дело путала с Анжеликой, хотя названия подошли бы больше Роулинг: «Гарри Поттер и Пространство Любви», «Гарри Поттер и Энергия Рода», «Гарри Поттер и Звенящие Кедры России». Мама привила мне любовь к гороскопам (понедельник – неудачный день, опасайтесь денежных сделок!), отвела к хироманту (линия сердца пересекает линию ума, натура страстная, чувственная), купила крестик от сглаза. Утром в воскресенье мы ходили в церковь стоять под куполом и напитываться энергией от эгрегора, а вечером болели за лучшую ведьму в «Битве экстрасенсов». Сейчас же мама ударилась в славянские веды: собирает травы, носит длинные юбки, прыгает через костер на Ивана Купалу – чем бы мама ни тешилась, лишь бы квартиру не переписывала. Мама может, это стало бы очередным киношным эпизодом в ее бурной жизни. Она часто припоминает, как в юности поехала в Горький к подружке, которая училась в театральном, и там в коридоре ее схватил за руку режиссер юношеского кино, сказал, что нельзя такой красоте без дела пропадать, и потащил на пробы, а она вырвалась и убежала, потому что наслушалась от подружки, как после таких проб пробы негде ставить.

«А кто знает, что могло бы произойти», – с придыханием повторяет мама.

А произошло вот что: мама окончила техникум, увидела в газете объявление о кастинге в школу моделей, прошла отбор, стала манекенщицей, подалась на конкурс красоты и где-то на уровне «Мисс города» ее полет прервал один очень серьезный человек, подобрав маму замуж. Затем серьезного человека пристрелили на отдыхе в Греции с какой-то не очень серьезной девушкой, мама отписала всё, что у них было, потому что ее об этом настойчиво просили еще более серьезные люди, и оказалась с одним чемоданом на улице, а все бывшие друзья и подруги застеснялись ей помочь, мама пошла на рынок, торговала рыбой и жила в подсобке, вышла замуж за мужчину средней серьезности, который подарил ей салон красоты, но среднесерьезный мужчина променял маму на парикмахершу из маминого же салона и поставил ее управляющей, а мама немножко разозлилась – и сбрила ей брови, и опять ушла с одним чемоданом в никуда, точнее, обратно в бабушкину хрущевку работать парикмахером на дому, где мамин постоянный клиент и стал моим папой, но в силу своей несерьезности не женился, а сбежал, прихватив из гостиной музыкальный центр и тот самый чемодан.

Как-то мама показала мне свой любимый сериал «Нина» – так вот сама она на актрису там похожа не сильно, а ее история – очень даже. Хотя памятник ее первому мужику я видела на нашем кладбище, известном на всю страну тем, что у нас аж две аллеи героев: тех, что погибли в войне государственной, и тех, кто полег в трех бандитских войнах. На памятнике нарисован такой деловой мужик в пальтишке, при цепях и на фоне целого мерседеса.

Мама часто говорит, что у нас город красивых женщин и опасных мужчин. Сама-то хороша была, видела я фотки с конкурса красоты, а вот папа, судя по мне, подкачал. Если мама – Элен, то я – Наташа: недотянув по объемам, беру глубиной и живостью ума.

С умом мне повезло так-то. Мама сказала, что хоть я и не красавица, зато по нумерологии цифра у меня сильная, почти гениальная, так что добьюсь многого, может, даже замуж хорошо схожу. Я не стала напоминать маме, чем закончились ее хождения за мужьями, но сама решила, что сходить мне лучше всего в универ подальше отсюда. Хотя братишки и поубивались в массе своей еще до моего рождения, памятники им остались не только на кладбище – город стал памятником, осколком девяностых, хоть сейчас Лапенко зови. В маршрутке шансон и «Руки Вверх», на звонках темы из «Бригады» и «Бумера», а единственный в городе суши-бар не пережил и двух лет, превратившись в ресторан «Калина красная». Хотя у мамы кино получилось интересное, я чуяла, что мое окажется социалкой с номинацией на «Оскар».

Классе в седьмом я решила, что моей сильной нумерологии достаточно и школьных цифр мне не очень-то и нужно. Мама пропускала родительские собрания, в чатах не сидела, так что о моем решении не знала, пока классная руководительница не пришла к ней стричься и одновременно делиться мнением обо мне. Это было крайне опрометчиво – я, честно говоря, немного боялась, как бы мама и ей брови не подправила, но мама сказала, что ничего страшного: девять классов закончу и с ней вместе работать буду. Маму я, конечно, люблю, но не настолько, так что к учебе я вернулась. Участвовала в олимпиадах, перешла на свободное посещение и окончила школу экстерном.

Мама как узнала, что я в журналистки мечу, так разнервничалась сразу, сказала, что уезжать мне из нашего города надо, а то тут в единственной приличной газете еще в нулевых главредов постреляли, сначала одного, потом другого, а тот второй был маминым одноклассником и ему машину изрешетили так, что старуху на тротуаре задело, а мне с моей сильной цифрой еще захочется журналистику возрождать, а маме как-то беспокойно, так что если и поступать, то подальше куда-нибудь.

Я безо всякого притащила документы в приемную комиссию Академии – так там сразу вцепились, заявили, что олимпиадников берут вне конкурса. А я чего-то растерялась так, схватила оригиналы и говорю им: ой, знаете, а я вообще-то в Питер хотела, там атмосфера творческая, белые ночи, разводные мосты, каналы. Вышла в коридор – так меня догнали и говорят: да вы что, девушка, да разве от Академии отказываются, да Москва ничем не хуже Питера, хорошеет день ото дня, у нас иллюминации столько, что светлее этих ваших белых ночей! Мне как-то неудобно стало, что так уговаривают, я и согласилась. До сих пор неудобно, особенно перед некоторыми москвичами, которые столько лет и денег вбрасывают в Академию, – а тут я такая залетела, и сама не поняла как.

А ведь могла поступить в Питер. Тогда бы я не встретила тебя.

Мы стояли вместе в бесконечно расширяющейся очереди на заселение, где кто-то занимал и уходил в другие кабинеты, а кто-то кучковался и задруживался, а кто-то находил себе родственную мертвую душу и договаривался вместе селиться. Надо мной возвышалась девица в босоножках на платформе и в топе с таким вырезом, как будто заехала в общагу по пути из караоке, а ее такая же мама шептала, что вот тоже девочка одна стоит, договаривайся, а то мало ли с кем тебя поселят. Я воткнула наушники, но маму оказалось таким не пронять, всё сосватала: дочка моя, Лизонька, первый курс, философский, а у вас какой факультет, журфак, как перспективно, да. И мне опять стало как-то неудобно, вот и получилось, что заселялись мы с Лизой в одну комнату.