Анастасия Вежина – Вечный соперник (страница 3)

Я делаю вдох. Короткий. И открываю общий диск.

Доступы у нас одинаковые. Мы в одном проекте. Мы «команда», когда это выгодно руководству. И конкуренты, когда дело касается денег и признания.

Я кликаю на папку с презентациями. Нахожу файл с его фамилией в названии. «Финал». Конечно.

Курсор зависает над файлом. Одна секунда – и я отдёргиваю руку от мышки, будто она горячая.

Это низко.

Мама учила честно. Не мстить. «Пусть жизнь рассудит». Жизнь уже рассудила вчера. И взяла его сторону.

Я снова смотрю на экран. Вижу, как он вчера говорил про бонус, и как сегодня хвастается часами. И в голове становится тихо. Настолько, что слышно собственное дыхание.

Одна ошибка – и я вне игры. Не в смысле увольнения. В смысле репутации: «Воронцова – шумная, конфликтная, не умеет работать в команде». Он уже это рисует. Я вижу. Он умеет.

Я пролистываю папку глубже – и нахожу старую версию. Ещё с прошлой недели. Там есть ошибки. Там цифры не сходятся. Там слайд с графиком, который Белов вчера заставил исправить. Там всё, за что можно получить по голове на встрече.

И вот она – возможность. Не такая красивая, как справедливость. Но настоящая.

Пульс стучит где-то в ушах. Не громко. Просто настойчиво, как метроном. Руки тянутся к мышке – и дрожат. Я злюсь на себя за это. За то, что тело сопротивляется, хотя мозг уже нажал кнопку «сделать».

– Ты же хотела войну, – говорю себе шёпотом. – Вот она.

Я копирую старый файл. Переименовываю так, как он называет свои финальные версии. Ставлю дату. Подменяю. Несколько кликов – и «Финал» становится не финалом.

Меня подташнивает. Не от страха. От адреналина, который бьёт в кровь слишком быстро.

Я закрываю окно. Стираю историю последних файлов. Перехожу на почту и открываю любое письмо – чтобы выглядеть занятой, если кто-то подойдёт. Сажусь ровнее. Делаю вид, что печатаю. Пальцы попадают по клавишам уверенно, как будто я не только что совершила саботаж.

Через минуту замечаю: облегчения нет. Только жжение за грудиной – сухое, колючее.

Максим проходит мимо моего стола ближе к десяти. На нём всё тот же спокойный вид человека, которому не нужно проверять, не подожгли ли ему лестницу. Он разговаривает по телефону, кивает, что-то записывает в блокнот. Его часы снова мелькают – и у меня в голове щёлкает: «Моё».

Я отворачиваюсь в монитор. Делаю вид, что не вижу. У меня есть работа. У меня всегда есть работа.

К обеду я почти убеждаю себя, что он справится. Что заметит. Что не пойдёт на встречу с «Финалом», не открыв его заранее. Он же профессионал. Он же «наблюдательный».

Эта мысль почему-то раздражает. Потому что если он заметит, я останусь ни с чем – кроме грязи на руках.

К двум часам я уже нервничаю, хотя не имею права. Я сама выбрала это. Я сама нажала.

Максим уходит на встречу. Пиджак на плечи, ноутбук в руках, уверенный шаг. Он даже не смотрит в мою сторону.

Я смотрю ему вслед и ощущаю странную пустоту под рёбрами. Не победу. Не радость. Просто ожидание удара – будто я бросила камень и теперь жду, в какую стену он попадёт.

В три я пытаюсь работать. Исправляю тексты, отвечаю на письма, созваниваюсь с подрядчиком. Голос ровный. Слова правильные. Только взгляд постоянно срывается в правый верхний угол экрана, где в чате мигают статусы людей: «на встрече», «занят», «в сети».

У Максима – «на встрече».

Я представляю, как он открывает презентацию перед клиентом. Как на слайде всплывает старая цифра. Как кто-то задаёт вопрос. Как он отвечает – и вдруг замечает, что данные не те.

Я представляю, как он замирает на секунду.

И я хочу, чтобы это случилось. Хочу, чтобы он почувствовал то, что почувствовала я вчера: когда весь зал смотрит на тебя, а доказательств нет, и ты понимаешь – проиграла.

Но вместе с этим приходит другое: если он провалится, это ударит по проекту. По компании. По Белову. И по мне тоже. Потому что я в этой команде. Потому что мы сидим в одном офисе и тонем в одном болоте.

Сделка может пострадать – но не сорвана. Так я себя оправдываю заранее, будто у меня есть право планировать последствия чужого унижения.

В четыре дверь лифта открывается, и Максим возвращается. Я узнаю его по шагам, хотя стараюсь не слушать. Он идёт быстро. Жёстко. Как человек, который успел улыбнуться, а потом резко перестал.

Он не идёт к своему столу. Он идёт прямо ко мне.

– Воронцова, – говорит он тихо, но так, что вокруг будто становится меньше воздуха.

Я поднимаю голову медленно. Спокойно. Я репетировала это в голове весь день.

– Да?

Он наклоняется ближе. Не слишком близко, чтобы кто-то мог сказать «флирт». Достаточно, чтобы я увидела в его глазах злость.

– Это ты?

Одна фраза – и у меня холодеет затылок. Значит, заметил. Значит, сложил.

Я делаю удивлённое лицо. Не переигрываю. Я умею держать себя.

– Что я?

Его взгляд тяжелеет.

– Старая версия. – Он произносит это как приговор. – Сделку можно потерять.

Я моргаю. Один раз. Ровно.

– Может, сам ошибся? – спрашиваю я, будто мне правда интересно.

Он выдыхает через нос. Коротко.

– Неделя на исправление. Клиент не ушёл. Но доверие… – он сжимает челюсть, и на секунду я вижу, как ему хочется сказать больше. Как ему хочется назвать меня прямо.

Я не даю ему этого удовольствия.

– Ну так исправляй, – отвечаю. – Ты же профессионал.

Он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Как будто я прозрачная, и все мои оправдания написаны на лбу крупным шрифтом.

– Ты пожалеешь, – говорит он тихо.

Вокруг нас кто-то смеётся. Кто-то обсуждает доставку еды. Кто-то звонит. Всё идёт своим чередом. Только у меня внутри всё собрано в тугой узел, и я не знаю, что в нём больше – торжество или страх.

– Угрожаешь? – спрашиваю я.

– Предупреждаю, – отвечает он и выпрямляется. – Разница есть.

Он уходит к своему столу, не оглядываясь. И вот теперь я чувствую – не радость, а дрожь в пальцах. Не от вины, а от того, что границы сдвинулись. Я сделала это. Я действительно сделала.

Я пытаюсь вернуться к работе. Открываю документ. Читаю строчку три раза и не понимаю смысла. Слова расплываются. В голове снова его голос: «Сделку можно потерять». Не «презентация провалилась». Не «всё сорвалось». Значит, он удержал. Вытащил. И от этого мне почему-то становится хуже.

Потому что я хотела, чтобы он упал.

А он не упал.

Он просто получил удар – и выстоял. И теперь он знает, что удар был от меня.

В пять тридцать мне пишет Лена: «Пойдём на кухню?»

Я отвечаю: «Через пять минут». Пять минут мне нужны, чтобы собрать лицо. Чтобы на нём не было того, что у меня внутри: комка в горле, который не получается проглотить.

Лена ждёт у окна с кружкой чая. Она всегда с чаем, будто жизнь можно отрегулировать температурой напитка.

– Ты какая-то… напряжённая, – говорит она, и взгляд у неё внимательный. – Опять он?

– Всё нормально, – отвечаю слишком быстро.

Лена не верит. Она меня знает.

– Я слышала, что у Максима сегодня встреча была не очень, – говорит она осторожно, будто пробует лёд. – Белов его вызывал. Прямо после.