Анастасия Вежина – То, что осталось между нами (страница 3)

По её словам выходило, что она приехала на пепелище: здесь остались только ветхий кирпич, дедовские долги и я — как досадное юридическое недоразумение, приписанное к чужому имуществу.

Я глубоко вздохнул, убрал нож на магнитную планку и вышел из заготовочного цеха в длинный технологический коридор.

Здесь пахло сыростью от цокольного этажа, хлоркой и застарелым жиром из вытяжки. Я знал каждый метр этого коридора с девятнадцати лет. Вот здесь, у поворота к моечной, на стене до сих пор темнела вмятина от угла тяжелой тележки с чугунными жаровнями, которую я опрокинул в свою первую субботнюю смену. Николай Иванович тогда даже орать на меня не стал. Просто подошёл, посмотрел сверху вниз своим тяжелым, немигающим взглядом из-под седых кустистых бровей и сказал: «Жаровни отмоешь до блеска. Вмятину заштукатуришь сам. Если ещё раз побежишь по коридору с грузом — сниму фартук и вышвырну за порог. На кухне не бегают, Даня. На кухне работают на опережение».

Он не вышвырнул.

Когда мои родители разбились на трассе под Новгородом, мне казалось, что земля ушла из-под ног навсегда. Тётка Ирина разрывалась между больницей, похоронами и своими мелкими административными делами, а я сидел в пустой двухкомнатной квартире и смотрел в стену. Николай Иванович пришёл на девятый день. Без соболезнований, без жалости. Сказал только, что пропасть мне не даст, и потом действительно не исчез. А в девятнадцать я впервые вышел к нему на разгрузку овощей и получил первый белый китель. «Будешь чистить картошку, пока пальцы не одеревенеют. На кухне не бегают, Даня. На кухне работают на опережение».

Он вытащил меня за шкирку. Заставил зубами держаться за плиту, за нож, за тайминги сервиса. Он научил меня не бояться шестнадцатичасовых смен, жара духовок и гостей, которые приходят в ресторан не есть, а самоутверждаться. А когда я дорос до су-шефа, он впервые налил мне в своем кабинете коньяку и сказал: «Этот дом когда-нибудь будет кормить не только город, но и тебя, парень. Запомни это».

Теперь старика не было. А дом медленно заваливался на бок.

Я толкнул тяжелую утепленную дверь главной холодильной камеры. В лицо ударил плотный холод с запахом озона и свежей говядины. Стены были выложены белым кафелем, под потолком гудел моноблок. Я щелкнул выключателем и оглядел стеллажи.

Пустовато.

Нижняя полка — три вакуумных пакета с говяжьей вырезкой от местного фермера. Зачистка неплохая, но выход мяса скромный, жировой полив неравномерный. Средняя полка — коробки с птицей и пара упаковок суповых наборов на бульоны. Овощная секция заполнена на треть: корнеплоды, мешок лука, пара ящиков уставших томатов, которые уже завтра придется пустить на соусы, иначе пойдут на списание.

Никакого запаса прочности. Ресторан жил с колес, заказывая продукты на два-три дня вперед, потому что поставщики перевели «Старую мельницу» на стопроцентную предоплату.

Я провел пальцем по пластиковой бирке на коробке со сливочным маслом. Срок годности в порядке, но производитель — дешевый комбинат из соседней области. Жирность восемьдесят два с половиной процента только на этикетке, по факту — маргариновый привкус и водянистая фракция при плавлении. Работать на таком сливочном масле в кондитерке — преступление. Если Алина сунет нос в этот холодильник завтра утром, она сожрёт меня без соли прямо на пороге.

И будет, чёрт возьми, абсолютно права.

Дверь холодильника скрипнула, и в образовавшийся проем заглянул Паша Андреев, мой су-шеф. В руках он держал стопку картонных планшетов с бланками бракеража. На широком круглом лице Паши застыло выражение глухой настороженности.

— Ты чего тут мерзнешь, шеф? — спросил он, придерживая дверь плечом. — Смена через полтора часа. На горячем цехе плиту пора врубать.

— Проверяю остатки, — я вышел из камеры, и тяжелая дверь с глухим чавканьем присосалась к магнитной рамке. — Паш, почему масло из Белгорода? Мы же с Вологдой работали.

Павел поморщился, почесал коротко стриженный затылок и отвел глаза:

— Вологда нам отгрузку закрыла в прошлый вторник. Бухгалтерия им полсотни тысяч за прошлый месяц торчит. Тётя Ира сказала перебиться тем, что есть в наличии у оптовиков на базе. Мы взяли десять коробок. На выпечку хлеба в зал ещё сойдет, а соусы на нем плывут, сам знаешь.

— Знаю.

— Слушай, Дань... — Паша понизил голос и оглянулся на пустой коридор, словно нас могли подслушать со стен. — Я на служебном дворе стоял, курил. Видел, как от нас машина отъезжала. Это что, Верховская была? Младшая?

— Она.

— Приехала заведение скидывать? — в голосе Паши прорезалась злая, наболевшая тревога. — Ребята на кухне уже неделю на измене сидят. Слухи ходят, что Савельев нас под себя забирает. У него в холдинге официантам копейки платят, а поваров меняют каждые три месяца, как перчатки. Если «Мельницу» закроют под его сетевой кабак, половина смены сразу на улицу уйдет. Мне куда подаваться? У меня ипотека и мелкая только в садик пошла.

— Никто нас не закрывает, — твердо сказал я, глядя ему прямо в глаза. — И Савельеву ресторан никто не продает.

— А Верховская? Ей-то наш кирпич на кой сдался? Она же семь лет носа сюда не казала. Сидела в своих Парижах, пирожные лепила, горя не знала. Ей бабки нужны, Дань. Она сейчас оценку закажет, свою долю выставит, а Савельев только этого и ждет. Он вокруг нашего служебного двора уже два месяца кругами ходит, как кот вокруг сметаны.

— Я сказал: ресторан работает, — мой голос прозвучал жестче, чем я планировал, но Паша мгновенно подобрался и замолчал. — Завтра в восемь утра здесь будет полная переучетная ревизия. Все склады, морозилки, сухой цех, бар. Передай смене, чтобы все заготовки замаркировали сегодня до минуты. Если найду хоть один гастроёмкостный лоток без даты — сниму смену с банкета в субботу. Понял?

— Понял, шеф, — тихо вздохнул Паша. — Сделаем.

Он развернулся и пошел в сторону горячего цеха, тяжело ступая стоптанными поварскими сабо по плитке.

Я проводил его взглядом. Паша был прав в каждом слове. Люди боялись. Они держались за этот ресторан не потому, что здесь платили золотые горы — зарплаты у нас последние полгода были средними по городу, да и те выплачивали с задержками на неделю-другую. Они держались за дух старой школы, за уважение, за то, что на этой кухне их учили готовить по-настоящему, а не разогревать замороженные полуфабрикаты из фабричных пакетов. И бросить их сейчас, согласившись на предложение Алины, значило предать всё, во что я верил сам.

Я поднялся по узкой винтовой лестнице на второй этаж, где находились служебные кабинеты.

Кабинет Николая Ивановича встретил меня привычным сумраком. Шторы из плотного зелёного сукна были задернуты. Пахло трубочным табаком, старой кожей и пылью. На массивном дубовом столе идеальный порядок: бронзовый письменный прибор, перекидной календарь, застывший на дате его смерти, и несколько высоких стопок папок-скоросшивателей.

Я подошел к столу, но садиться в его высокое кожаное кресло не стал — рука не поднималась. Вместо этого зажег настольную лампу с зеленым стеклянным плафоном и открыл верхнюю папку с финансовым отчетом за последний квартал.

Цифры не врали. Они были куда безжалостнее любых слов Алины.

Выручка ресторана за последние полгода упала почти на шестьдесят процентов. Постоянные гости преклонного возраста постепенно уходили, а молодежь и деловая публика квартала обходили «Старую мельницу» стороной. Они считали нас архаичными, медленными, чересчур чопорными. Меню, которое старик не давал мне менять последние три года, безнадежно устарело: тяжелые мясные позиции с майонезными основами, гарниры из запеченного картофеля, бесконечные заливные и слоеные салаты. Это была добротная, сытная кухня конца девяностых, но в ней не было воздуха, не было стиля, не было того, ради чего люди сегодня выкладывают приличные деньги за ужин.

А в графе расходов чернела дыра.

Долг перед коммунальными службами за отопление и электричество. Просроченные платежи по двум ключевым поставщикам охлажденной рыбы и фермерского мяса. Но самое паршивое ждало меня на последней странице приложения.

Договор аренды земельного участка под служебным двором и подъездным пандусом.

Земля под самим рестораном принадлежала обществу, тут дед подстраховался железно. Но исторически так сложилось, что единственный подъезд к разгрузочной рампе кухни и мусорной площадке проходил через соседний закрытый двор бывшей фабрики. И этот участок год назад выкупила инвестиционная группа «Северный берег».

Компания Виктора Савельева.

Договор краткосрочной аренды подъезда заканчивался через девять недель. Девять недель — и Савельев имеет полное юридическое право поставить посреди проезда бетонные блоки и повесить шлагбаум. И тогда ни одна грузовая «газель» с мукой или мясом просто не подъедет к кухне. Разгружать продукты вручную через парадный вход с набережной, таская ящики по лестнице через гостевой зал, не позволит ни одна санитарная инспекция.

Вот она, петля. Настоящая, туго намыленная.

Савельев не просто так ждал. Он прекрасно знал о болезни старика, знал о долгах и терпеливо рассчитывал момент, когда наследники перегрызутся между собой, не выдержат давления кредиторов и приползут к нему на коленях, готовые сбросить историческое здание по цене кирпичного лома.