Анастасия Вежина – То, что осталось между нами (страница 2)

У центрального разделочного стола стоял мужчина.

Черный поварской китель без эмблем и нашивок сидел на нем плотно, подчеркивая разворот широких плеч. Рукава были закатаны до локтей, обнажая жилистые предплечья с тонкими светлыми полосками старых профессиональных ожогов. Коротко стриженные темные волосы, тяжелая линия челюсти, тронутая двухдневной щетиной, и абсолютная, пугающая сосредоточенность на движении шеф-ножа.

Даниил.

Он не поднял головы, когда створка двери захлопнулась за моей спиной. Но нож замер ровно в миллиметре от доски.

— Мы закрыты до семнадцати ноль-ноль, — произнес он низким, глуховатым голосом, не оборачиваясь. — Если по поводу поставки овощей — накладные оставьте на стойке администратора.

— Я не по поводу овощей, Даниил.

Тишина, наступившая после моих слов, была такой плотной, что стал слышен ровный шум компрессора в дальнем кондитерском цехе.

Он медленно опустил нож на доску. Вытер руки полотенцем, висевшим на поясе, и только потом повернулся ко мне лицом.

Семь лет.

В двадцать пять он казался мне резким, угловатым, вечно голодным до признания и яростным в каждом споре. Сейчас передо мной стоял взрослый, тридцатидвухлетний мужчина, в тяжелом взгляде которого не осталось и следа прежней мальчишеской бравады. Под глазами залегли тени от хронической усталости, у переносицы прорезалась жесткая складка, но держался он так, будто эта кухня была его личной крепостью, осажденной со всех сторон.

Его взгляд скользнул по моему пальто, зацепился за кожаные перчатки, поднялся к лицу. Ни удивления. Ни вспышки радости. Ни открытой злости. Только глухая, непроницаемая броня.

— Здравствуй, Алина, — сказал он.

Голос звучал совершенно ровно. Слишком ровно для человека, который видит перед собой прошлое, разбившееся вдребезги семь лет назад.

— Здравствуй, — я сделала шаг вперед, останавливаясь у противоположного края стального стола. Между нами было метра полтора холодного полированного металла. И пропасть времени, которую ни один из нас не собирался перепрыгивать. — Я была у Ильи Матвеевича.

— Я знаю, — Даниил сложил руки на груди. — Он звонил полчаса назад. Предупредил, что ты взяла ключи.

— И это всё, что ты скажешь?

— А чего ты ждешь? Слез раскаяния? Или предложений выпить за встречу? — в его интонации прорезалась знакомая сухая ирония, но без прежнего тепла. — Ты приехала за своей долей. Завещание на руках. Цифры ты, полагаю, тоже видела.

— Видела, — я сняла перчатки, аккуратно свернула их и положила на край стола. Это простое механическое действие помогло вернуть внутреннее равновесие. — Ресторан на грани банкротства. Дед оставил нам тонущий корабль и связал нас шестимесячным запретом на выход. Ты знал об этом пункте заранее?

— Нет, — коротко отрезал Даниил. — Николай Иванович не советовался со мной, когда переписывал бумаги. Он просто поставил меня перед фактом за две недели до того, как свалился с инфарктом.

— И ты согласился принять пятьдесят процентов? Чужого семейного бизнеса?

Его глаза чуть сузились. Взгляд стал жестким, колючим, пробивающим насквозь.

— «Старая мельница» перестала быть только твоим семейным бизнесом в тот день, когда ты села в самолет до Парижа, — не повышая голоса, произнес он. Каждое слово падало весомо, без крика, но било точно в цель. — Последние семь лет здесь работал я. И дед держал это место на плаву только потому, что я пахал по четырнадцать часов в сутки, закрывая дыры на кухне и вытаскивая банкеты. Так что насчет «чужого» — выбирай выражения, Алина.

Воздух между нами задрожал от напряжения. Старая боль — та самая, которую я годами прятала за сложными рецептурами, французскими терминами и идеальным глянцем десертов — внезапно пробилась наружу острой, горячей иглой. Мне хотелось напомнить ему, почему именно я уехала. Напомнить, кто стоял на перроне, а кто даже не ответил на звонок.

Но я прикусила язык. Профессиональная выдержка — единственное, что у меня сейчас оставалось.

— Мой дед оставил тебе половину, потому что чувствовал перед тобой какой-то долг, — холодно парировала я. — Но это не отменяет реальности. Заведение генерирует убытки. Если ничего не менять, через восемь недель нас закроют за неплатежи. Самое разумное, что мы можем сделать, — найти покупателя сейчас, подготовить сделку и закрыть продажу ровно в тот день, когда истечет шестимесячный мораторий.

Даниил усмехнулся. Горько, уголком губ.

— Продать. Конечно. Твой универсальный рецепт при любых сложностях — собрать чемодан и уехать.

— Не смей, — тихо оборвала я его.

— А что? Не угадал? — он оперся ладонями о стальной стол, подавшись чуть вперед. Теперь я видела темные крапинки на его радужке и тонкий свежий шрам над левой бровью. — Ты появилась здесь час назад. Ты даже не заглянула в морозильные камеры, не проверила состояние пароконвектоматов, не поговорила с персоналом. Ты просто посмотрела на бумажку с балансом и решила всё слить. Так вот, слушай меня внимательно, Алина Николаевна.

Он выпрямился во весь рост, и на кухне словно стало меньше места.

— Я не позволю пустить «Мельницу» с молотка какому-нибудь девелоперу под снос только потому, что тебе не терпится вернуться к своим круассанам. У меня половина голосов. И без моей подписи ты не продашь здесь ни одного ржавого гвоздя. Даже через шесть месяцев.

— И что ты предлагаешь? — я скрестила руки на груди, удерживая его тяжелый взгляд. — Сидеть здесь и смотреть, как судебные приставы опечатывают вход? У тебя есть деньги, чтобы перекрыть кассовый разрыв?

— Денег нет, — честно ответил он. — Но есть руки. И есть голова. Меню устарело на пять лет. Сервис провис. Мы вычистим карты, пересоберем закупки, запустим новый сезон и вернем посадку.

— «Мы»? — переспросила я, выделив это слово.

Даниил замолчал. Его взгляд на секунду дрогнул, опустившись к моим рукам, лежащим на столе, затем снова вернулся к моим глазам. В этой короткой паузе промелькнуло то, от чего у меня перехватило дыхание: глухое, въевшееся под кожу воспоминание о том, как эти же руки когда-то держали меня за запястья в полутемном кондитерском цехе, когда мы были молодыми, бестолковыми и уверенными, что у нас впереди целая жизнь.

Но наваждение исчезло так же быстро, как появилось.

— Мы, — повторил он жестко. — Потому что дед не оставил нам выбора. Твоя кондитерка была лучшей в этом городе еще до твоего отъезда. А сейчас, говорят, ты стоишь целое состояние. Вот и отработай свою половину наследства. Если хочешь получить за нее хоть рубль через полгода.

Он развернулся, подошел к раковине, открыл кран и начал методично намыливать руки, словно разговор был окончен.

Вода с шумом ударила в нержавеющую сталь.

Я стояла посреди чужой и одновременно мучительно родной кухни, чувствуя, как холодный осенний сквозняк тянет из приоткрытой двери служебного входа. Всё, к чему я готовилась в самолете, рассыпалось в прах. Никакой быстрой сделки не будет. Никакого красивого отъезда.

Впереди было полгода. Шесть месяцев ежедневной работы бок о бок с человеком, чье присутствие выжигало воздух вокруг меня.

Я взяла со стола перчатки, медленно натянула их на пальцы и застегнула кнопки на манжетах.

— Завтра в восемь утра, — сказала я его широкой напряженной спине. — Начнем с полной инвентаризации склада и ревизии поставщиков. И если твои заготовки окажутся тухлыми, Даниил, я выкину их в бак лично.

Он выключил воду, сорвал с держателя бумажное полотенце и вытер ладони. Затем обернулся через плечо. На его лице не было улыбки, но в глазах зажегся знакомый, опасный огонь — вызов, который мы когда-то бросали друг другу каждый день.

— В восемь так в восемь, совладелица, — тихо ответил он. — Не опаздывай. На этой кухне задержки не прощают.

Я развернулась и пошла к выходу. Створка двери качнулась за моей спиной, отсекая холодный свет кухни, но ощущение чужого немигающего взгляда между лопаток не отпускало меня до самого выхода на набережную, где под мелким дождем лениво шумела черная вода старой плотины.

Глава 2

Даниил

Маятниковая дверь кондитерского цеха качнулась дважды, глухо ударилась о резиновый уплотнитель и замерла. Шаги Алины в зале стихли почти сразу — паркет там давно рассохся, но она всегда умела ходить легко, почти не касаясь пола. Эта дурацкая привычка осталась у неё ещё с тех времён, когда она сутками кружила между мраморным столом и расстоечным шкафом, боясь лишней вибрацией осадить капризное суфле.

Я постоял у раковины ещё с полминуты, слушая, как шумит вода, стекая в сливной трап, затем повернул вентиль до упора. Стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на потолке гудит дроссель третьей люминесцентной лампы над линией раздачи.

На краю разделочного стола из полированной стали остался круглый влажный след от её сумки.

Я взял сухое вафельное полотенце и одним резким движением стёр пятно. Металл снова стал чистым, холодным и нейтральным.

Семь лет.

Она ничуть не изменилась в главном. Тот же собранный, непроницаемый взгляд, та же манера держать подбородок чуть выше, чем нужно, когда внутри всё ходит ходуном от злости или страха, и то же неизменное желание немедленно срезать угол. «Самое разумное — найти покупателя». Господи, ну конечно. Зачем разбираться с гнилой проводкой, долгами и людьми, если можно просто поставить подпись, получить банковский чек и улететь обратно в свой стерильный, выглаженный европейский рай?