Анастасия Вежина – То, что осталось между нами (страница 4)

А тут появляется Алина. Вся такая независимая, гордая, с идеальным французским дипломом и готовым решением: продать.

Я закрыл папку с глухим стуком.

Похоже, она думала, что я держусь за этот ресторан из жадности. Из желания урвать кусок семейного пирога Верховских. Ей и в голову не пришло, что для меня эти стены значат не меньше, чем для неё. Может быть, даже больше. Потому что ей этот ресторан достался по праву крови, по праву рождения в правильной семье. А я за каждую пядь этой кухни расплачивался собственными мозолями, ожогами и бессонными ночами.

Семь лет назад она уехала.

Просто собрала чемоданы и взяла билет до Парижа. У неё был грант, стажировка в престижной кондитерской школе, будущее, нарисованное яркими красками. Я помнил тот последний вечер. Мы сидели в машине на набережной, стекла запотели от дождя. Я пытался сказать ей, что здесь тоже можно расти, что дед готов отдать нам заведение под полный контроль, что мы можем построить всё сами.

Она не слушала. Для неё этот город был тесен. Я был для неё частью этого тесного, пыльного города, от которого ей не терпелось сбежать. «Даня, ты должен понять, это мой единственный шанс стать кем-то самостоятельным, а не просто внучкой Верховского».

Она уехала. Я не поехал за ней в аэропорт. Я заперся на кухне и простоял у плиты двое суток подряд, пока тело не перестало чувствовать боль. А через месяц тётя Ира как бы невзначай обронила, что Алина устроилась в Лионе, завела новых влиятельных друзей и просила передать, чтобы её не беспокоили глупыми звонками из прошлой жизни.

Я не звонил. Гордость — паршивая штука, она заменяет человеку воздух, но оставляет его калекой. Я поклялся себе, что докажу ей, деду, этому городу и самому себе, что стою чего-то и без фамилии Верховских.

Я вытащил ресторан в топ городских рейтингов. Выиграл два телевизионных кулинарных проекта, запустил авторскую линейку соусов под своим именем, стал шефом, к которому шли учиться. Но каждый раз, когда я входил в кондитерский цех «Старой мельницы» и видел старый медный таз для варки карамели, который она когда-то притащила с блошиного рынка, внутри скребло ржавым гвоздем.

И вот она вернулась. Чтобы продать его девелоперам.

— Хрен тебе, Алина Николаевна, — негромко сказал я в пустоту кабинета.

Я подошел к окну и отвел штору. На улице стемнело. Дождь перешел в мокрый снег, белые хлопья таяли на холодном стекле, превращаясь в мутные разводы. Внизу, на темной набережной, редкие прохожие спешили укрыться от сырого ветра.

У меня не было свободных миллионов, чтобы в одиночку закрыть все кассовые разрывы. Мои сбережения от телепроектов и рекламных контрактов были приличными для обычного человека, но для ресторанного бизнеса с многомиллионными долгами они были каплей в море. Вбухать их сюда без четкого финансового плана и разделения рисков значило просто сжечь всё дотла за пару месяцев.

Но у меня было другое.

У меня было имя в ресторанной среде города. Была преданная команда поваров, готовая пахать круглыми сутками, если они увидят свет в конце тоннеля. И, как бы мне ни было тошно это признавать, теперь у меня была Алина. С её чертовой ремесленной педантичностью, европейской школой и пониманием тонких вкусов, до которых здешним кондитерам было как до Луны пешком.

Если мы объединим мою кухню и её цех. Если вычистим меню от нафталина, оставив только безупречную классику на современном уровне. Если заставим город снова заговорить о «Старой мельнице» как о главном гастрономическом событии сезона...

У нас будет шанс.

Мы соберем кассу, перекроем срочные долги и сможем выкупить или переподписать этот чертов сервитут на служебный двор до того, как Савельев затянет удавку.

А через шесть месяцев, когда спадет юридический запрет, пусть делает что хочет. Захочет продать свою долю — я найду инвесторов и выкуплю её сам. До последней копейки. Но заведение останется жить.

Я выключил зеленую настольную лампу. Кабинет снова погрузился в плотный, тяжелый полумрак.

В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя шеф-редактора утреннего кулинарного шоу на региональном канале: они хотели согласовать график съемок на следующий месяц. Я сбросил вызов.

Завтра в восемь утра начнется настоящая драка. И мне нужно быть на ногах раньше, чем она переступит этот порог.

Глава 3

Алина

В восемь утра над рекой висел белесый, стылый туман, пахнущий прелой листвой и сырым речным камнем. Старая плотина глухо ворочала тяжелую воду, и этот низкий, утробный гул отдавался в подошвах задолго до того, как я подошла к массивным дверям «Старой мельницы».

Служебный вход был уже отперт.

В узком коридоре второго этажа горела только одна тусклая лампа под закопченным плафоном. Из кабинета деда доносились голоса — негромкие, сдержанные, но с той особой натянутой сухостью, которая возникает, когда люди делят не деньги, а ответственность за надвигающийся крах.

Я толкнула приоткрытую дверь и шагнула внутрь.

Кабинет выглядел иначе, чем вчера. Плотные шторы были раздвинуты, и в комнату вливался серый, холодный утренний свет. За длинным столом для совещаний, заваленным папками с налоговой отчетностью, сидела Ирина Соколова. За семь лет тётка Даниила почти не изменилась: та же безупречно прямая спина, темно-каштановые волосы, стянутые в строгий гладкий узел, и аккуратный серый шерстяной кардиган, застегнутый на все пуговицы. Только вокруг тонких губ залегли глубокие тени, да взгляд выцветших серых глаз стал еще более колючим.

Рядом с ней, сгорбившись над калькулятором, сидела пожилая бухгалтерша Валентина Петровна — маленькая женщина в вязаной шали, на которой ресторан держался последние лет пятнадцать.

Даниил стоял у окна с белой фаянсовой кружкой в руке. Черная водолазка, темные джинсы. Он явно провел здесь ночь или пришел на рассвете: под глазами залегли темные круги, а щетина на челюсти стала заметнее. Когда я вошла, он даже не повернулся, только плечи под плотной тканью едва заметно напряглись.

— Ровно восемь, — Ирина первой нарушила тишину. Она подняла глаза от распечаток, и в ее голосе прозвучала та самая вежливая, отстраненная снисходительность, с которой она встречала меня еще в юности. — Здравствуй, Алина. Соболезную твоему горю. Николай Иванович был великим человеком.

— Здравствуй, Ирина, — я сняла пальто, повесила его на деревянную напольную вешалку в углу и прошла к столу. — Спасибо. Давайте без предисловий. Нам нужно понять, где дно.

— Дно прямо под ногами, деточка, — глухо пробормотала Валентина Петровна, не поднимая головы от балансовой ведомости. — Даже глубже, если считать пени по налогам.

Даниил наконец развернулся, сделал глоток из кружки и поставил ее на край подоконника.

— Садись, — коротко бросил он, кивнув на свободный стул напротив Ирины. — Валентина Петровна свела цифры на первое число. Картина предельно ясная.

Я села, придвинув к себе верхний лист сводной таблицы. Плотные колонки цифр, разбитые по месяцам. Мой взгляд шел по строкам с привычной ревизорской цепкостью: фонд оплаты труда, коммуналка, сервисные контракты, сырьевая себестоимость.

Все было хуже, чем казалось в кабинете нотариуса.

— Выручка за последние пять месяцев не покрывает даже базовые постоянные расходы, — произнесла я вслух, отслеживая красные минусы. — Николай Иванович закрывал разрывы из личных средств?

— Из личных, — подтвердила Ирина, сложив руки на столе. Пальцы у нее были сухими, с аккуратным бесцветным лаком. — С лета продал две коммерческие площади в спальных районах. Все деньги ушли на зарплаты кухне и расчеты по крупным поставщикам. Но этих запасов больше нет. Личные счета Николая Ивановича пусты.

— Сколько на операционном счете прямо сейчас? — я посмотрела на бухгалтера.

Валентина Петровна тяжело вздохнула, поправила очки в роговой оправе и ткнула пальцем в нижнюю строчку:

— С учетом вчерашнего списания за электроэнергию — восемьсот сорок тысяч рублей.

— А обязательные платежи до конца недели?

— Миллион двести, — отрезал Даниил от окна. — Мясники требуют закрыть старый хвост, иначе завтра утром ни один килограмм вырезки на рампу не упадет. Плюс расчет за газ и аванс смене. Людям не на что кормить семьи, Алина. Если мы сорвем аванс в пятницу, горячий цех просто развернется и уйдет.

Я прижала пальцы к вискам, чувствуя, как внутри разворачивается тяжелая, холодная пружина.

— Если растянуть остатки, сократить закупки до минимума и пустить всю входящую выручку исключительно на зарплаты и критическое сырье... сколько у нас времени?

— Восемь недель, — тихо сказала Валентина Петровна. — Максимум — два месяца, если зал будет давать хотя бы четверть от прошлогодней посадки. Потом кассовый разрыв станет абсолютным. Нас просто обанкротят кредиторы через арбитраж.

Восемь недель.

Меньше двух месяцев на то, чтобы перевернуть неповоротливую махину ресторана, вернуть гостей, вычистить долги и заставить кухню приносить прибыль. Это походило на попытку остановить несущийся под откос товарный состав голыми руками.

— И это еще не главная новость, — подала голос Ирина. В ее взгляде, направленном на меня, промелькнуло что-то похожее на застарелое, горькое торжество. — Покажи ей второй документ, Даня.

Даниил подошел к столу. Он двигался бесшумно и тяжело, неся с собой едва уловимый запах крепкого кофе и холодного осеннего ветра. Он не стал садиться — просто оперся одной рукой о спинку стула Валентины Петровны, а второй бросил передо мной тонкую синюю папку.